Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова - Религия и мифология - Скачать бесплатно
А вот
другие произведения говорят об обратном. Лермонтов сомневается в
загробной жизни и в стихотворении "Слова разлуки повторяя":
Слова разлуки повторяя,
Полна надежд душа твоя;
Ты говоришь: есть жизнь другая,
И смело веришь ей ... но я ?..
Оставь страдальца!- будь покойна:
Где б ни был этот мир святой,
Двух жизней сердцем ты достойна!
А мне довольно и одной.
Тому ль пускаться в бесконечность,
Кого измучил краткий путь?
Меня раздавит эта вечность,
И страшно мне не отдохнуть!
Я схоронил навек былое,
И нет о будущем забот,
Земля взяла своё земное,
Она назад не отдает!.. [1,I,371]
и в финале драмы "Menschen und Leidenschafen" ("Люди и страсти"):
Юрий: Мы никогда, никогда не увидимся.
Любовь: Если не здесь, то на том свете...
Юрий: Друг мой! нет другого света... есть хаос...он
поглощает
племена... и мы в нём исчезнем... мы никогда не
увидимся...
разные дороги... нет рая - нет ада... люди брошенные
бесприютные созданья [1,IV,181].
Говоря обо всем этом, Лермонтов прибегает то к яростным сарказмам,
то впадает в тон усталой иронии. И все же, какова бы ни была дерзость его
сомневающейся и отрицающей мысли, ценностный мир поэта в значительной
степени организован вокруг остро прочувствованной библейской символики с её
антитезами райского сада и адской бездны, блаженства и проклятия,
невинности и грехопадения.
Тексты Лермонтова обнаруживают следы внимательного чтения
библейских книг обоих заветов. Ветхий Завет - это так называемая Иудейская
Библия, написанная на древнееврейском языке и включающая описание
зарождения и развития жизни на земле до рождения Иисуса Христа. Новый
завет - это собственно христианская часть Библии.
Среди черновых заметок, сделанных на заре поэтической деятельности,
лермонтоведы нашли такую: "Демон". Сюжет. Во время пленения евреев в
Вавилоне ( из Библии). Еврейка. Отец слепой. Он в первый раз видит её
спящую. Потом она поет отцу про старину и про близость ангела - как прежде.
Еврей возвращается на родину. Её могила остается на чужбине" [1,V,348].
Лермонтов нередко употребляет библейские собственные имена:
. Аарон: "служитель Аарона" [1,III,55]
"премудрый пастырь Аарон" [1,II,20]
. Авраам: "Нет, Аврааму было легче самому
на Исаака нож поднять, чем мне [1,IV,118].
. Адам: "внук Евы иль Адама" [1,III,365]
"она не одному Адамову внуку вскружила голову" [1,IV,185]
. Ева: "Евы дочь" [1,III,395]
. Израиль: "плачь, плачь Израиля народ" [1,I,145]
О, Израиль,
Израиль!.. ты скитаться должен в мире,
тебя преследуют стихи даже [1,IV,68]
. Иуда: Отовсюду
Гоняли наглого Иуду [1,III,57]
Пришло Иуде наказанье [1,III,57]
Иуда! мыслит мой улан [1,V,189]
"За тридцать серебрянников продал
Иуда Христа..." [1,IV,151]
"Поцелуй Иуды" [1,V,51]
. Каин: "один, всегда один, отверженный, как Каин, Бог знает, за чьё
преступленье" [1,V,104]
. Моисей: Отец мой сказал, что закон Моисея
Любить запрещает тебя [1,I,385]
"закон Моисея не существовал прежде земли"[1,III,145]
. Павел: "послание апостола Павла" [1,V,49]
. Соломон: Когда бы Тирзу видел Соломон,
То верно б свой престол украсил ею,
У ног ея и царство, и закон,
И славу позабыл бы... [1,III,376]
"Я говорил о царе Соломоне, который воспевал умеренность
и советовал поститься, а сам был не из последних скоромников
[1,III,150].
Это конечно же не полный список, а только лишь некоторые яркие
примеры из него. В произведениях поэта можно найти ещё много библейских
имен: Исаак, Саул и другие.
Характерно также употребление географических названий.
. Иерусалим (Ерусалим, Солим):
"ветвь Ерусалима" [1,II,18]
"Клянусь Ерусалимом" [1,IV,24]
Солима бедные сыны. [1,II,18]
"Пророк рождён в Ерусалиме" [1,IV,75]
Плачь, Израиль! о, плачь! - твой Солим опустел!.. [1,IV64]
. Иордан: У вод ли чистых Иордана [1,II,18]
. Ливан: На гордых высотах Ливана [1,III,150]
Ещё у ног Ливана тишина.
Ночной ли ветер в горах Ливана
Тебя сердито колыхал? [1,II,18]
. Мертвое море: "воспоминанья? да, но какие? горькие, обманчивые,
подобно плодам, растущим на берегах Мертвого моря, которые
блистая румяной корою, таят под нею пепел, сухой, горячий
пепел!" [1,V,321]
. Палестина: "Ветка Палестины" [1,II,18]
"на холмах Палестины" [1,III,193]
. Сион: Не раз в Сион они ходили [1,I,79].
Библия внушила поэту то гуманное отношение к евреям, которому он был
верен всю жизнь и которое нашло отражение в его произведениях: "Плачь,
плачь, Израиля народ!", трагедия "Испанцы" , "Ветка Палестины".
В "Вадиме" поэт говорит о душах, которые “подобно выкрашенным
гробам притчи”. Наружность их - блеск очаровательный, внутри - смерть и
прах". Это из Евангелия. Матфей, 23.27. В "Княгине Лиговской" и в "Герое
нашего времени" точно таким же образом брошены иронические блики на
описания светского быта: души, старых кокеток "подобны выкрашенным гробам
притчи" [1,V,109].
В "Герое нашего времени": "В тот день немые возопиют, и слепые
прозрят" [1,V,231]. Быть может, это из Исайи, где есть такие слова: "Тогда
откроются глаза слепых, и уши глухих услышат; Тогда хромой будет прыгать,
как олень, и язык немого будет петь"(Исайя, 35.6).
Но у Лермонтова сравнительно немногочисленны цитаты или аллюзии,
которыми автор пользуется просто как поговорками. В большинстве же
случаев Лермонтов глубоко проникает в дух названных источников и
напряженно переосмысливает те или иные эпизоды.
Интерес поэта к миру Ветхого Завета роднит его с Байроном (Л.
Гроссман). Существует и другая точка зрения. В.Т. Олейник считает, что "по
всей вероятности, Лермонтов прочитал английскую дилогию Мильтона о рае
не позднее 1828 г. И так называемый "библейский пласт" в поэзии
Лермонтова, начиная с 1829г., представляет собой не столько художественную
обработку общехристианских мотивов и образов, отражающую знакомство юного
поэта с текстом священного Писания и с литературной традицией русского
православия, сколько интерпретацию тем и художественных деталей,
восходящих к "библейским поэмам" Мильтона"[74,299]. Такое мнение весьма
спорно, но оно существует, и его надо принимать во внимание. Несерьезно,
конечно, полагать, что "Потерянный и возвращенный рай" произвел на
Лермонтова такое впечатление, что тот потом всю творческую жизнь только и
делал, что занимался переложением и интерпретацией художественных тем и
образов из этой поэмы. "Библейский вопрос" Лермонтова куда шире и сложнее.
За ним стоит жизненно-поэтическое мышление поэта, его мировоззрение,
духовное развитие и всепоглащающая борьба двух начал: Добра и Зла.
Грандиозная мистерия книги Бытия, сказания о "праотцах", царях и
пророках как некие основополагающие образцы жизненного драматизма,
сосредоточенность на народной судьбе и народной истории, тон прямодушной
ответственной серьезности ("стиль библейский и наивный", по лермонтовскому
определению из письма к К.Ф.Опочину, 1840г.) - все это импонировало
европейским романтикам и младшим "архаистам" ( в том числе А.С. Грибоедову,
В.К. Кюхельбекеру и др.), высоко ценившим "псалмопевческую" традицию М.В.
Ломоносова и Г.Р. Державина.
Обращение Лермонтова к эпизодам библейских сказаний типологически
находится внутри этой тенденции. Но можно выделить темы из Ветхого Завета,
вызывавшие у него не столько литературный и культурно-эстетический, сколько
лично-психологический отклик.
Первая тема - тема чудесной сверхчеловеческой мощи. Продолжая
традиции своих знаменитых предшественников, в особенности Пушкина А.С.,
Лермонтов сопоставляет поэта по этой линии часто с пророком, и даже с самим
творцом.
Строка из стихотворения "Поэт", 1838г.: "Твой стих, как божий дух,
носился над толпою" [1,П,42] вызывает в памяти картину сотворения мира:
"Земля же была безвидна и пуста,
и тьма над бездною; и Дух Божий
носился над водою" ( Бытие, 1.2).
Другими словами, призвание поэта - влиять на народную толпу так, как
повеления бога благоустраивают первозданный хаос.
Почти такая же власть может исходить и от демонической и потому в чем-
то богоподобной личности. Так, Вадим, глава народного бунта, из
одноименного романа Лермонтова, наделен сверхчеловеческим могуществом
вождя. Толпа расступается перед ним, "как некогда море, тронутое жезлом
Моисея" (сравн. Исход 14:5-21: "Вскоре, когда израильтяне вышли на берег
Чермного (Красного) моря и им некуда было бежать, египтяне стали настигать
их... Бог повелел Моисею протянуть руку с жезлом к морю. Когда Моисей
протянул свою руку, то Господь погнал морские воды сильным восточным
ветром, так что в течение ночи часть моря перед израильтянами сделалась
сушей, воды как бы расступились перед ними. И пошли все потомки Израилевы
среди моря по суше, а вода же была им стеною по правую и левую сторону.").
Тому же чудотворному Моисееву жезлу, высекающему воду из скалы,
уподоблено поэтическое вдохновение, способное преобразить даже
"отвратительный предмет" [1,II,20]; этим величественным библейским
сравнением Лермонтов неожиданно завершает шутливое и не вполне пристойное
послание "Расписку просишь ты, гусар" [правда здесь, по мнению
лермонтоведов, поэт неточен или сознательно контаминирует две библейские
легенды: "Ударил в скалу жезлом своим" Моисей, "и потекло много
воды" (Числа 20:8-11); "жезл Ааронов... расцвел, пустил почки, дал цвет
и принес миндалины" (Числа 17.8)].
Соединение достаточно легкомысленного содержания с библейской
образностью придает стихотворению дополнительный оттенок поэтического
озорства, свойственного юнкерским стихам.
Несмотря на простоту и сдержанность стихотворения "Пророк"
(1841г.) - одной из вершин лермонтовской лирики, стилистически как бы
изъятого из круга библейских ассоциаций по мнению многих, в этом
стихотворении тоже ярко выражено влияние Библии. Каждая фраза стихотворения
опирается прямо или косвенно на библейское сказание и одновременно
имеет острый злободневный смысл, поэтически точна, конкретна и вместе с
тем символически многозначна.
По мнению О.В. Миллер [47,449] возникновение стихотворения, по-
видимому, связано со спорами, которые Лермонтов вел с В.Ф. Одоевским по
вопросам философии и поэзии. На первом листе записной книжки, подаренной им
поэту перед отъездом на Кавказ, Одоевский написал несколько евангельских
изречений. Одно из них (из апостола Павла) касалось темы пророка и
соответствовало религиозно-просветительским взглядам Одоевского: "Держитеся
любове, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуйте. Любовь николи
отпадает". Можно предполагать, что эта цитата была непосредственным
импульсом к созданию острополемического по отношению к ней стихотворения.
В "Пророке" присутствует сближение с одной из самых могучих
ветхозаветных фигур, издавна пленявших русское народное воображение. При
чтении строк:
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя... [1,II,145] -
вспоминаются не только евангельские "птицы небесные", но и вороны, по
повелению свыше кормившие в пустыне пророка Илью (3 кн. Царств 17:1-6). Т.
Жирмунская в своей статье "Библия и русская поэзия" [34], сравнивая
пушкинского и лермонтовского "Пророков", пишет, что от победоносного
глашатая Бога, носителя высшей истины, не осталось и следа. Лишь мирная,
не знающая людских пороков природа внемлет лермонтовскому пророку. А венец
тварного мира, человек, знать не хочет никакого пророка. "Шумный град"
встречает его насмешками "самолюбивой" пошлости, неспособной понять
высокого, аскетического инакомыслия.
Так же не поняли люди Илью, не поверили в его пророческий дар, в его
связь со Всевышним. Библейский мотив помогает здесь понять и идейную
направленность стихотворения.
Вторая тема - это тема "метафизической" тревоги и необъяснимых
душевных терзаний. Не стоит большого труда заметить, что Лермонтов чаще
говорил в своих произведениях о муках, об огорчениях, доставляемых
жизнью, нежели об ее радостях. Жизнь не очень-то жаловала поэта, судьбу его
нельзя назвать счастливой. Ведь прожил Лермонтов всего лишь двадцать шесть
лет. Это такой малый срок, чтобы определиться, в мучениях и размышлениях
искать свой смысл жизни.
Поэт не раз говорил о жизни, как о чаше страданий:
Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами,
Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадет,
И все, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;
Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был - мечта,
И что она - не наша! [1,I,203].
"Я еще не осушил чаши страданий и теперь чувствую, что мне еще
долго жить". Тема "чаши горя" также берет свое начало из Библии. В
разных ее местах можно встретить такие изречения:
"Ибо так сказал мне Господь, Бог Израилев: возьми из руки моей
чашу сию с вином ярости и нотой из нее все народы, к которым я
посылаю тебя" (Иеремия 26:15).
"Если возможно, да минует меня чаша сия" (Евангелие от Марка,
14:36).
Это уже из новозаветных книг Библии.
"Чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения, и он на-
ливает из нее. Даже дрожжи ее будут выжимать и пить все нечестивые
земли" (Псалом 74.9.).
Библейским источником служит для Лермонтова и эпизод из I-ой книги
Царств (16), где повествуется о "злом духе от Господа", насланном за
грехи на Саула, и о юном Давиде, разгонявшем игрой на арфе мрачную
меланхолию царя.
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез -
Они растают и прольются.
Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал - теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный [1,II,5].
Лермонтов приближает переложение "Еврейской мелодии" Дж.Байрона к
библейскому повествованию: у английского поэта нет упоминания о
царственном сане лирического героя, у Лермонтова - "Как мой венец, мне
тягостны веселья звуки".
Д. Гинцбургом указывалось также на отражение в этом стихотворении
некоторых мотивов экклезиаста [47,156]. Лермонтов усилил эмоциональное
звучание "Еврейской мелодии". В.Г.Белинский отметил внутреннюю близость
перевода Лермонтова к основному содержанию его творчества: "Это боль
сердца, тяжкие вздохи груди; это надгробные надписи на памятниках погибших
радостей..." [47,156].
К этому же эпизоду (обращение царя Саула к Давиду) Лермонтов
возвращается в поэме "Сашка" (1835-1836):
И жадный червь ее [душу] грызет, грызет, -
Я думаю тот самый, что когда-то
Терзал Саула; но порой и тот
Имел отраду: арфы звук крылатый,
Как ангела таинственный полет,
В нем воскрешал и слезы и надежды;
И опускались пламенные вежды,
С гармонией сливалася мечта,
И злобный дух бежал, как от креста.
Но этих звуков нет уж в поднебесной, -
Они исчезли с арфою чудесной... [1,III,380].
Поэт окружает этот эпизод сетью многозначительных метафор. На одном
полюсе у него - "жадный червь", терзающий душу поэта, как некогда он
терзал душу Саула (для сравнения можно привести печаль Демона, что
"ластится как змей"; ср. также грешников в геенне, "где червь их не
умирает и огонь не угасает", Марк 9.44,46).
На другом полюсе - арфа Давида, ангелическое начало музыкальной
гармонии, дающее исход слезам и надеждам и изгоняющее злобного духа,
подобно крестному знамению. Видимо, "приставленного" к Саулу "злобного
духа" Лермонтов мысленно сопоставлял сначала со своим "личным" Демоном (в
юношеском стихотворении "Мой Демон", 1830-31г.г. есть такие строки:
И гордый демон не отстанет,
Пока живу я, от меня...),
а затем, по мере героизации этого демона, - уже с его собственными
необъяснимыми муками, источником которых теперь оказывается жестокая воля
Всевышнего.
Третья тема - это тема скоротечности и незаметности скупо
отмеренной человеку жизни перед лицом вечного бытия.
Люди обыкновенно старятся до срока, хотя жизнь и без того
кратковременна. Поэт говорит:
Взгляните на мое чело,
Всмотритесь в очи, в бледный цвет:
Лицо мое вам не могло
Сказать, что мне 15 лет.
И скоро старость приведет
Меня к могиле [1,I,104].
И жизнь им в тягость с юных лет [1,III,162].
Стихотворение "1831-го июня 11 дня" - центральная поэтическая
медитация раннего периода творчества Лермонтова. Он перелагает здесь
слова псалма:
Есть всему конец;
Немного долголетней человек
Цветка; в сравненье с вечностью их век
Равно ничтожен... [1,I,173].
В Псалтыре 102.15-16 написано: "Дни человека - как трава; как
цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его
уже не узнает его."
Люди как растения, цветут недолго, быстро увядают [1,I,74].
Говоря о недолговечности красоты женщины, Лермонтов чаще всего
прибегает к сравнению с цветком.
Вадим Ольге: "Узнав мою тайну, ты отдашь судьбу свою в руки опасного
человека: он не сумеет лелеять цветок этот, он изомнет его" [1,V,7].
В "Герое нашего времени", в главе "Княжна Мэри", Печорин произносит
следующее: "А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва
распустившейся души! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется
навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им
досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!" [1,V,270]. Ничтожная
философия. Хочется надеяться, что это не есть мысли самого Лермонтова,
хотя у нас и принято отождествлять воинствующего Печорина с автором
произведения, его мыслями и чувствами.
Демон говорит, что на земле нет "долговечной красоты".
На страницах Библии можно найти аналогичное: "Всякая плоть - трава, и
вся красота ее - как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда
дунет на него дуновение Господа: так и народ - трава" (Исайя 40:6,7).
"По утру они как трава, которая зеленеет: По утру она цветет и
зеленеет, а вечером подсекается и иссыхает" (Псалом 89:6).
Все эти изречения говорят о бренности жизни, о том, что все в ней
преходяще и уходяще, вечным является лишь слово Господне. Сравнение
женщины с цветком стало традиционным в поэтическом слове начиная с
древних времен и до наших дней. Это еще раз подтверждает тот факт, что
Библия -"книга книг" на все времена.
Поговорив о женской недолговечной красоте, нельзя не остановиться и
на такой теме как любовь.Что говорят о любви герои Лермонтова, и есть
ли здесь параллель с библейскими текстами?
Любовь также недолга, непостоянна.
Любить... но кого же? На время - не стоит труда,
А вечно любить невозможно [1,II,60].
Устами Арбенина поэт говорит:
Я все видел,
Все перечувствовал, все понял, все узнал;
Любил я часто, чаще ненавидел
И более всего страдал [1,IV,430].
Эти слова сходны со словами Соломона, которые он произнес на закате
своей жизни: Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял
сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое радовалось во всех
трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих... И возненавидел
я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем;
ибо все - суета и томление духа!" (Экклезиаст II,10,17).
Может быть знания наполнят жизнь? Печорин в главе "Бэлла" говорил: "Я
стал читать, учиться - науки также надоели" [1,V,213]. Все это "затеи
ветряные, ибо при многой мудрости много раздражительности, и кто умножает
познания, умножает огорчения" (Экклезиаст, 1,17,18).
И слава, "купленная кровью", не прельщает поэта.
Все суета, все преходяще.
Человек - это вечный, одинокий странник.
Я меж людей беспечный странник,
Для мира и небес чужой [1,I,238].
Как путешественник забвенный,
Я чуждым стал между родных [1,I,345].
"Гонимый миром странник" [1,I,350].
Следующие строчки относятся к самому поэту:
"Я в мыслях вечный странник ..." [,II,139].
Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в свете безродного [1,II,25].
Такие герои как Печорин, Демон - тоже скитальцы.
К поэту применимы слова из Библии: "Странник я у
|
