Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова - Религия и мифология - Скачать бесплатно
тебя, пришелец,
как и все отцы мои" (Псалом 39:13); "Странник я на земле" (Псалом 118:19).
Перед лицом вечности кратковременно бытие не только человека, но и
целых поколений.
Демон: "Что люди? Что их жизнь и труд?
Они прошли, они пройдут!" [1,III,476].
"Одно поколение отходит, другое поколение приходит, а земля во
вехи пребывает" (Экклезиаст, I,4).
И все же Лермонтов ищет выход из этой тесной ограниченности земного
существования. Ищет не в сверхвременном благополучии, которое было обещано
роду праведников ("хранящих завет Его и помнящих заповеди Его, чтобы
исполнять их" - Псалом 101.18), а в высвобождении души из телесной
оболочки и в творческом бессмертии:
Пережить одна
Душа лишь колыбель свою должна.
Так и ее созданья [1,I,173].
В таком же духе эпиграф к поэме "Мцыри": "Вкушая, вкусих мало меда,
и cе аз умираю". Об этом эпиграфе стоит поговорить поподробнее.
Данный ветхозаветный текст библейский относится сегодня к числу
устойчивых выражений традиционно - книжного происхождения, обогативших
собою фонд "крылатых слов" русского языка. Источник у поэта указан в
самой общей форме, без обозначения главы и стиха. Комментаторы Собрания
сочинений Лермонтова тоже не указывают с большей точностью на место
заимствованного из Ветхого завета эпиграфа. Попытка объяснить идейный смысл
его - работа Н. Любович [61]. Но и там не отмечается, из какой главы
библейского произведения взята цитата. Что же касается пересказа того
эпизода, который послужил сюжетным фоном избранных Лермонтовым слов, то его
изложение также дается с немалым числом искажений содержания и словесной
формы.
В названной Лермонтовым 1 кн. Царств (по древнееврейскому оригиналу
- это 1 кн. Самуила) эпизод, откуда заимствуется эпиграф, читается в главе
14, ст.22 по 45. По церковнославянскому переводу стих 43-ий гласит: "И
рече Саулъ ко Iона(ану: возвtсти ми, что сотворил еси; и возвtсти ему
Iона(анъ, и рече: "Вкушая вкусихъ мало меду смочивъ конецъ жезла, иже въ
руку моею, и се азъ умираю".
Цитата у Лермонтова достаточно точно воспроизводит источник. Но для
чего поэт выбрал именно это изречение к данной поэме?
В указанной главе рассказывается о борьбе в ХI в.до н.э. главы
первого объединенного палестинского государства Саула с враждебными
племенами филистимлян, вторгшихся в пределы восточного побережья
Средиземного моря. После одного из сражений у Ефремовой горы войны Саула
были весьма утомлены, и Саул "сотворил безумие великое", т.е. дал народу
заклятие, сказав: проклят, кто вкусит хлеба до вечера, доколе я не отомщу
врагам моим. И никто из народа не вкушал пищи. И пошел 10-тысячный отряд
во главе с сыном Саула Ионафаном в лес. И был там на поляне мед. Но никто
не протянул руки своей к меду, ибо народ боялся заклятия. Ионафан же не
слышал о заклятии и протянул конец палки, бывшей в руке его, обмакнул ее в
медовый сот и обратил к устам своим, и просветлели глаза его. Когда кто-то
сказал ему о заклятии отца, Ионафан ответил осуждением, сказав, что
поражение филистимлян было бы еще большим, если бы народ "поел от
добычи". Когда вслед за тем удалось захватить обоз филистимлян, народ
накинулся на овец, волов и телят, захваченных у врагов; животных тут же,
в поле, закалывали и пожирали мясо с кровью, что было строго запрещено в
законодательстве Моисея. Узнав о нарушении заклятия, Саул счел это
тягчайшим грехом. Он обратился к Богу с вопросом: преследовать ли ему
своих воинов, но ответа не было. Тогда Саул дал распоряжение собраться
всем старейшинам народа, чтобы определить, на ком именно лежит грех
нарушения заклятия. Старейшины становятся по одной стороне судного поля,
Саул с сыном - по другой. Царь обращается к Богу с молитвой, чтобы получить
от него знамение, кто виновен. По жребию уличены Саул и его сын. Тогда
царь еще раз приказывает бросить жребий. Жребий падает на Ионафана. И
сказал Саул Ионафану: расскажи мне, что сделал ты, и тот рассказал: "Я
отведал концом палки немного меду, и вот я должен умереть". Но народ,
жалея и уважая Ионафана, который способствовал победе над врагами,
единодушно вступился перед царем в защиту его сына. Ионафан был оправдан и
избежал казни. Последний ответ юноши и послужил эпиграфом.
Выражения "мед земной", "медовая тропа" встречаются у Лермонтова еще
до создания "Мцыри". Шестнадцатилетний поэт писал:
Но тот блажен, кто может говорить,
Что он вкушал до капли мед земной,
Что он любил и телом, и душой!... [1,I,133].
Далее вспоминается центральная в идейном отношении сцена поэмы
"Боярин Орша", где драматически столкнулись две силы, два мира: с одной
стороны - судьи-монахи " в высоких черных клобуках, с свечами длинными
в руках", с другой - "преступник", юноша, нарушивший закон монастыря. В
речи монаха-обвинителя фигурирует тот же библейский образ:
Безумный, бренный сын земли!
Злой дух и страсти привели
Тебя медовою тропой
К границе жизни сей земной [1,III,281].
Главным образом, "Боярин Орша" и "Мцыри" внутренне связаны одним и
тем же символическим понятием "земного меда", запрещенного якобы Богом.
Арсений говорит:
Не говори, что божий суд
Определяет мне конец:
Все люди, люди, люди, мой отец! [1,III,105].
Эти строки Лермонтов перенес в поэму из "Исповеди". И в обоих
этих произведениях они выражали мысль, близкую к смыслу библейского
сказания об Ионафане: нельзя приписывать Богу "безумные" решения людей,
несовместимые с природой человека.
Заменив эпиграфом из ветхозаветной книги Царств первоначально
избранное им как эпиграф к этой поэме французское изречение "On n’a qu’une
seule patrie" ("Родина бывает только одна") на библейское изречение,
Лермонтов преследовал определенные творческие цели. Если в первом эпиграфе
на главное место ставилась идея любви к Родине, в разлуке с которой
томится в заточении и умирает герой поэмы, то колорит церковной библейской
цитаты дал возможность поэту перенести основной идейный пафос поэмы на
борьбу против традиционного религиозно-аскетического мировоззрения,
ставящего человека в определенные рамки, выход за которые наказуется.
Лермонтову, конечно, было известно то определение художественной
роли эпиграфа, которое читалось в распространенном литературоведческом
пособии его времени - "Словаре древней и новой поэзии" Н. Остолопова:
"Епиграф. Одно слово или изречение в прозе или стихах, взятое из какого-
либо известного писателя, или свое собственное, которое помещают авторы
в начале своих сочинений и тем дают понятие и предмет оных" [75]. Следуя
этому общепринятому канону, Лермонтов и в данном случае сумел найти в
тексте книги, служившей главнейшей опорой традиционного миросозерцания,
слова, которые помогли бы ему выразить свой глубоко прочувствованный
протест против смирения и покорности.
Рассчитывая на восприятие читателей, которым были хорошо известны
библейские тексты, Лермонтов не только сравнивает героя своей
свободолюбивой поэмы с вызывающим сочувствие образом юноши Ионафана, но,
возможно, противопоставляет своего героя библейскому: ведь Ионафану народ
не дал погибнуть, юноша избежал казни за нарушение безрассудного обета. Не
мог ли и Лермонтов этим эпиграфом поэмы "Мцыри", обращенным к знающему
Библию читателю, напомнить ему о "мнении народном", которое расходится с
жестоким судом власть имущих и не может не оправдать свободолюбивые порывы
героя?!
Да, Мцыри - это нарушитель запрета, обреченный смерти за
невоздержную любовь к жизни и свободе. Но вместо оправдательной интонации
Ионафана: "Я отведал... немного меду" (там же, 43), - у Лермонтова
слышится горький упрек: "мало", "так мало" меда.
( 2. Апокалипсис,
его основные мотивы в творчестве Лермонтова
Из всех новозаветных книг в творчестве Лермонтова наиболее заметный
след оставил Апокалипсис. А если говорить точнее - два мотива, издавна
питавшие народное воображение.
Во-первых, у поэта встречается образ занебесной "книги жизни"; где
записаны судьбы народов и личные жребии живых и мертвых. Этот образ
перешел в Апокалипсис (др. название "Откровение Иоанна" - заключительная
книга Нового завета, пророчащая будущее) и в христианское молитвословие
из ветхозаветных "пророческих" книг (сравн. " И увидел я, и вот, рука
простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И он развернул его передо
мною, и вот, свиток исписан был снаружи и внутри, и написано на нем:
"плач, стон, и горе" (кн. Иезекииля 2.9-10).
"И увидел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облеченного
облаком; над головой его была радуга, и лицо его как солнце, и ноги его
как столпы огненные, в руке у него была книжка раскрытая. И я пошел к
ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее;
она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед"
(Откровение от Иоанна 10.1-2,9); и др.).
Образ "книги жизни" ассоциировался там с темой божьего суда: "Судимы
были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими"
(Откровение 20.12).
Идея рока, судьбы рано складывается в душе поэта. Бесконечно, в
самых разнообразных сочетаниях, этот образ "грозного рока" повторяется в
его стихотворениях. Что идея Судьбы сильно занимала ум и воображение
Лермонтова видно из того, что на маскарад (1830?) в Благородном Собрании
Лермонтов явился в костюме астролога с огромною книгою судеб под мышкой
[73,20]. В том же году, может непосредственно перед или после
маскарада, Лермонтов в стихотворении "Смерть" ("Ласкаемый цветущими
мечтами") писал:
Вдруг передо мной в пространстве бесконечном
С великим шумом развернулась книга
Под неизвестною рукой... И много
Написано в ней было Но лишь мой
Ужасный жребий ясно для меня
Начертан был кровавыми словами... [1,I,287]
Лирический герой читает в ней свое осуждение, свой приговор - в
адских мучениях духа наблюдать за разложением собственного тела (характер
описания этой части позволяет предполагать также, по мнению Н.
Мотовилова, [47,531], непосредственное влияние Дж. Байрона, его
стихотворения "The Darkness").
Впрочем, приговор этот воспринимается не как "сообразно с делами",
а как непостижимое проклятие. Хотя в "Смерти поэта" (1837г.) Лермонтов,
однако, сочетает в духе Апокалипсиса идеи божественного предвидения
"мыслей и дел" с идеей справедливого воздаяния.
В духе Апокалипсиса написано "Предсказание" (1830г.). Оно построено в
двух планах: конкретно-историческом и мифологическом. Именно с этой
стороны оно ориентированно на библейскую книгу, содержащую рассказ-
предсказание о конце света, когда будут твориться ужаснейшие разрушения по
всей земле:
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь!
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек... [1,I,128]
Упоминается у Лермонтова и об апокалипсическом числе 666
[1,V,154].
Во-вторых, мотив, затрагивающий тему небесного сражения архангела
Михаила и его ангельского войска с Сатаной и падшими ангелами
(Откровение Иоанна 12,7-9: "И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его
воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не
устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий
дракон, древний змий, называемый диаволом и Сатаною, обольщающий всю
вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним").
Следует заметить, что в своих произведениях Лермонтов часто говорит
об ангелах. Ангелы немолчно славят Бога; Азраил произносит такие слова:
Я часто ангелов видал
И громким песням их внимал,
Когда в багряных облаках
Они, качаясь на крылах,
Все вместе славили Творца,
И не было хвалам конца [1,III,143].
Вспоминаются здесь и первые строчки знаменитого "Ангела":
По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и тучи, и звезды толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была [1,I,228].
Эти стихи напоминают древний Псалом:
Хвалите господа с небес;
Хвалите Его, все ангелы Его;
Хвалите Его, все воинства Его;
Хвалите Его, солнце и луна;
Хвалите Его все звезды света... (Псалом 148,1-4).
Под влиянием Библии Лермонтов создает дивные образы ангелов света и
тьмы ("Ангел", "Демон").
У Лермонтова можно найти и глубоко архаичное соотнесение ангелов
"воинства небесного" со звездами
И пусть они блестят до той поры,
Как ангелов вечерние лампады... [1,III,380].
астральные пейзажи в "Демоне", особенно в так называемом ереванском
списке, где герой, выполняя до своего падения традиционные ангельские
функции, "стройным ходом возводил /Кочующие караваны/ В пространстве
брошенных светил", и христианско-мистическую идею об ангельской иерархии
как зеркалах "славы божией" (песня монахини во 2-й редакции "Демона"), и
интимно лирическое ощущение неуловимого ангельского полета, сравниваемого с
несущимся звуком или скользящим по ясному небу следом.
Пишет он и об ангеле смерти в одноименной поэме:
Есть Ангел смерти; в грозный час
Последних мук и расставанья
Он крепко обнимает нас,
Но холодны его лобзанья,
И страшен вид его для глаз
Бессильной жертвы... [1,III,148].
О об ангелах смерти говорит Библия: " И вышел Ангел Господень и
поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И
встали по утру, и вот, все тела мертвые" (кн. пр. Исайи 37.36).
В создании образа могучего, дерзкого Демона тоже сказалась
библейская начитанность Лермонтова. Именно в книгах Библии лежат истоки
зарождения и становления демонического начала в мире. Пророк Захария
видел: “Иисуса, великого Иерея, стоящего перед вечносущим Ангелом, и
Сатану, стоящего по правою руку его, чтобы противодействовать ему"
(Захария III,1).
Говоря о "битве незабвенной" на небесах, следует подробнее
остановиться на стихотворениях, в которых так или иначе присутствует эта
сцена. Как и с какой целью использует автор этот библейский мотив?
Содержание раннего стихотворения Лермонтова "Бой" (1832г.) -
фантастическая картина боя враждующих "сынов небес". Предполагают, что
непосредственным толчком к созданию этого стихотворения послужило зрелище
грозы. Поэт опирается на метафорическое изображение пейзажа с грозой, на
те же формы образности ("черный плащ", "рыцари"), но возводит их на новый
уровень, облекая ассоциациями и создавая на их основе целостную картину
столкновения Добра и Зла.
Сыны небес однажды надо мною
Слетелися, воздушных два бойца;
Один - серебряной обвешан бахромою,
Другой - в одежде чернеца [1,I,360].
В воине "Боя", одетом в серебристые одежды, угадывается архангел Михаил,
главный воитель, вождь небесной рати, именуемый в ветхо- и новозаветных
текстах "князем снега, воды и серебра" (изображение его Лермонтов мог
видеть, в частности, на иконе, имевшейся в доме Е.А.Арсеньевой, бабушки
поэта).
Но Лермонтов отказывается от библейской фразеологии, от именования
враждующих сил (поэту достаточно неопределенных указаний: "воздушных два
бойца") и от традиционной религиозной интерпретации самого поединка и его
исхода, не допускающей сомнения в конечном торжестве тех, кто сражается на
стороне Бога. Герой стихотворения первоначально убежден в превосходстве
темных сил:
И, вид я злость противника второго,
Я пожалел о воине младом;
Вдруг поднял он концы сребристого покрова,
И я под ним заметил - гром [1,I,360].
Исход поединка выясняется лишь в финале:
И кони их ударились крылами,
И ярко брызнул из ноздрей огонь;
Но вихорь отступил перед громами,
И пал на землю черный конь [1,I,360].
О битве ангельского войска с Сатаной упоминается также в 5-ой редакции
“Демона”; ср. также во 2-ой редакции поэмы:
"Когда блистающий Сион
Оставил с гордым Сатаною".
А потом было заключение Сатаны и его помощников в бездну: "И увидел я
Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке
своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и
сковал его на 1000 лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил
над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится срок;
после же сего ему должно быть освобожденным на малое время (Откровение 20.1-
3).
Сравните с лермонтовским "Отрывком" (1830г.), где осужденные люди,
подобно демонам, "окованы над бездной тьмы" [1,I,104], или в "Демоне":
"Взвился из бездны адский дух" [1,III,473].
Небесная битва и ее итог - все это составляет подразумеваемый
"пролог на небесах" к сюжету "Демона", особенно первых вариантов поэмы,
еще близких мистерии и не обретших "земного" колорита "восточной
повести". Сопоставление Демона с Молнией ("Блистал, как молнии струя") и
особенно в 5-ой редакции ее - более сниженно и катастрофично:
По следу крыл его тащилась
Багровой молнии струя [1,III,491], -
восходит, вероятно, к евангельским словам Христа:
"И видел Сатану, спадшего с неба, как молнию" [Лука 10.18].
Лермонтов очень восприимчив к поэзии культовых, молитвенных,
апокрифических образов.
Он то вспоминает мистическую "топографию" рая в стихотворении "К деве
невинной", 1831г.:
Когда бы встретил я в раю
На третьем небе образ твой (ср.2 Коринфянам 12.2-4 где
сказано: "Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в
теле ли-не знаю, вне ли тела - не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего
неба... Он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку
нельзя пересказать"), то, сравнивая себя со своим демоном именует его
"царем воздушным" (стих. "Одиночество", 1830г.) - в соответствии с
церковным представлением о Сатане как "князе воздуха" или "о духах злобы
поднебесных", разгоняемых колокольным звоном, - то, в согласии с храмовой
символикой, зрительно отождествляет прегражденный доступ в рай с
затворенными "царскими вратами", ведущими в алтарь ("решетка райской
двери", упомянутая в романе "Вадим" или строки из стих. “М.П.
Соломирской”, 1840г.:
Над бездной адскою блуждая,
Душа преступная порой
Читает на воротах рая
Узоры надписи святой.
И часто тайную отраду
Находит муке неземной,
За непреклонную ограду
Стремясь завистливой мечтой [1,II,76].
Лермонтовская "ангелология" и "демонология" очень обширна. Она
оформлена библейско-церковными представлениями о духовно-личностных,
бестелесных существах, чья особая природа описана в "Сказке для детей"
(строфа 5-ая):
То был ли сам великий Сатана,
Иль мелкий бес из самых нечиновных,
Которых дружба людям так нужна
Для тайных дел, семейных и любовных?
Не знаю! Если б им была дана
Земная форма, по рогам и платью
Я мог бы сволочь различить со знатью;
Но дух - известно, что такое дух:
Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух
И мысль - без тела - часто в видах разных;
(Бесов вообще рисует безобразных) [1,III,419].
Таким образом, из всего выше сказанного следует, что Ангелы и Демоны
присутствуют в поэзии Лермонтова на правах конкретных “иконографических”
персонажей, а не только ценностных символов.
Мир божницы, заполненный предметами культа (образ, крест, лампада),
неизгладимо врезался в память и душу поэта ещё в ранние детские годы. Все
шло от бабушкиной божницы. Детские впечатления от православного уклада её
дома в Тарханах не растаяли с возрастом, потому-то и позднее вид образной
всегда производил на Лермонтова впечатление.
В письмах Арсеньевой к своему внуку всё те же благославляющие
слова: "Христос с тобою, будь над тобою милость Божия". Чувствовала ли она
что-нибудь недоброе, но "бабушка так дрожала над внуком, что всегда, когда
он выходил из дому, крестила его и читала над ним молитву. Он уже
офицером, бывало, спешит на ученье или парад, по службе торопится, но
бабушка его задерживает и произносит обычное благословение, и так бывало по
нескольку раз в день" [73,4].
Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, символ святой...
Всё полно мира и отрады
Вокруг тебя и над тобой [1,II,18].
"У боярина Орши образа в ризе дорогой, в
алмазах, в жемчуге, с резьбой" [1,III,285].
По инстиктивному движению православного человека, поэт, войдя в хату
в Тамани, тот час же заметил отсутствие образа. "На стене ни одного образа
- дурной знак" [1,V,231]. И предчувствие не обмануло его.
Всё это - предметы культа, внутрихрамовое пространство, звон
церковного и монастырского колокола - вызывает у поэта умиленный
(стихотворение "Ветка Палестины", где, в частности, "чистые воды Иордана"
напоминают о крещальных водах) или сумрачно-трагический ("Боярин Орша -
описание образов, безнадёжные удары колокола в "Мцыри"), но всегда живой и
глубоко заинтересованный отклик. Где образа, там и молитва. Но об этом речь
пойдет во второй главе.
А здесь, подводя итог всему написанному в этой части дипломной
работы, необходимо отметить следующее.
Все книги Ветхого и Нового Завета - это история борьбы двух начал -
Добра и Зла, Бога и Дьявола; этот же мотив проходит через всё творчество
Лермонтова.
Отношение поэта к Богу, основанное на текстологическом анализе,
является весьма противоречивым.
Ветхозаветные книги и пророчества представляют для Лермонтова
наибольший интерес, и в процентном отношении мотивы из Ветхого завета
преобладают над собственно христианскими.
Наиболее важными в лично-психологическом плане являются библейские
мотивы, затрагивающие
|
