Автор неизвестен - Подборка из юмористического журнала "Magazin" 1996-97 г - Скачать бесплатно

биолога-исследователя она волею судьбы и призвания пришла в сферу быта,
возвысив до творчества вновь избранную, казалось бы прозаическую, профессию
парикмахера.

Жизненный и профессиональный опыт, полученный в этих двух уровнях жизни, не
остался у Натальи втуне, две линии жизни не стали параллельными, они сплели
сложный, изящный узор поэтического творчества, проникнутый не только
знанием природы человека, но и его психологии."

Ну и после того всего, что мы знаем об авторе и ее творчестве, наконец и
сами стихи из книжки.

Я - заведующая складом
Своего ума.
Там работать много надо -
Лабиринтов тьма!
Все пытаюсь в нем порядок
Навести такой,
Чтобы дни летели рядом
Легкой чередой.
Вот заветная идея
В тупичке лежит:
Надо взять,
Достать скорее
И заставить жить.
Важно, чтобы склад работал
Генератором идей,
Светлым кругооборотом
Человеческих затей!

* * *
Во мне растут, как дети, чисто
Стихи
И чудеса творят:
Их мысли светятся искристо
И очи праведно горят.

Двуличие

(Заметки парикмахера)
Гляжу я, как в кресло мужчина садится:
Лицо озарилось - я нравлюсь ему, -
И так незаметно в трюмо он косится,
И много в нем чувств, но каких - не пойму.
Всегда регулярно приходит постричься...
И светится взор и играет душа.
Но надо ж такому однажды случиться:
Жена подошла и глядит не спеша...
И что тут случилось?
Мужчина мгновенно
И ростом стал ниже. и как-то поник:
Глаза - оловянны, фигура - смиренна...
Сидит, вроде. в кресле,
Но где ж его лик?!

* * *
Мудрец сказал,
Что жизнь дает
Все то, чего он хочет...
И сам с улыбкой достает
Сухарика кусочек.
* * *
Кто-то должен варить еду,
Кто-то должен стоять на рынке.
А я вот сейчас иду
По скверику, как на картинке.

Скамейка, из сумки ракетка,
В руке блокнот со стихами.
И вижу я здесь не редко
Очередь за огурцами.

А стоять надо долго очень
И солнце нещадно палит,
Туманом покрылись очи,
А очередь все стоит.

Стоит терпеливо привычно,
Будто и нет других дел.
Главное дело - обычно
Купил огурец и съел.

И в самом конце книги, как бы завершая и подводя всему итог, напечатано
снова уже знакомое нам предисловие, которое на этот раз (в конце книги)
является видимо послесловием. Мы же его еще раз перепечатывать не будем, а
чтобы вы до конца окунулись в чудесный мир этого поэтического издания,
предлагаем просто еще раз как следует перечитать предисловие (см. выше).

-------------------------------------------------






Владимир Строчков

Термидорские иды

---------------------------
* * *

Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?
Н.Олейников

Солнечное утро, все вокруг блестит.
Что ж ты смотришь хмуро и не в объектив?
Все же так отлично, просто первый класс!
Погляди-ка, птичка вылетит сейчас.
Крохотная птичка, чижик, соловей...
Что вот за привычка!,, Взгляд из-под бровей,
губы прикусила... Ну, сойти с ума!..
Ты ж сама просила, ну скажи, сама?
Кто зудел весь вечер: "Ну сыми, сыми!"
И вот так вот вечно, черт тебя возьми!
Я не понимаю, это все к чему?
Я ж тебя сымаю. Я же щас сыму.
Что же ты надулась, просто не врублюсь.
Улыбнись же, дура, я ж тебя люблю,
я ж тебя сымаю. Я же тебя щас!..
Это ж я не знаю! Это ж... Битый час!
Ну не прячь же личико, не кусай губу,
погляди, как птичка вылетит...
В трубу.
Птичка вылетает, выронив чирик,
в синей дымке тает счастье-материк.

Телеграфный штиль

Графиня изменившимся лицом бежит пруду.
Поэт грустя несбывшемся дудит свою дуду.
Пчела жужжа раскрывшимся цветком зовет труду
и обороне.

Лившица начальник шлет
длительную служебную командировку.

Сидит вышеозначенный объекте целый год
работает как вздрюченный чела стирает пот
но средствах ограниченный он телеграмму шлет:

НЕПЛАТЕЖОМ ГОСТИНИЦЫ ССЕЛЯЮТ ВАШУ МАТЬ
ПОШЛИ ВЫ ВСЕ КВАРТИРНЫЕ
АВАНС ЗАРПЛАТУ ПРЕМИЮ
ТРИНАДЦАТУЮ СУТОЧНЫЕ
ВОСТРЕБОВАНЬЯ ЛИВШИЦУ
ГЛАВПОЧТУ ШЕЮ ГНАТЬ

ГЛАВБУХА

ЗАМДИРЕКТОРА ГОТОВ ПРЕРВАТЬ
ДЛИТЕЛЬНУЮ СЛУЖЕБНУЮ КОМАНДИРОВКУ

ШЛЮ КОПИИ ИЗВЕСТИЯ ТРУД КРАСНУЮ ЗВЕЗДУ

* * *
Средь шумного бала, случайно
следя за тобой из угла,
застукать не смог я у чайной
с тобою соседа, кобла.

Средь этого шумного бала
мне мнились твои фуеты,
но очи мне ревность застлала,
твои не засек я черты.

Не ведаю отдыха-сна я,
все жгучую ревность таю.
Люблю ли тебя, я не знаю,
но если узнаю - убью!

-------------------------------------------------





Алексей Таранин

На заре авиации

По дороге, загребая пыль босыми ногами, бредут
Минька и Силантий. Печет. Мальчики находятся как-бы
внутри гигантского оркестра. Месяц тому назад
дирижер-Лето взмахнул своей палочкой и запиликали на
узеньких скрипочках мириады кузнечиков, треугольником
звенит жаворонок, иногда, подобно валторне,
присоединяет свой голос к общему хору козодой. Но вот
еще один звук прибавился к летней симфонии, он
раздается сверху, поминутно становясь сильнее, слышнее.
Мальчики стоят задрав головы.

- Гляди, Минька, ероплан! - указывает куда-то наискось
вверх Силантий, - это ероплан, Минька!

Минька стоит завороженный, не может глаз оторвать от
летящего чудища. Он потрясен. В его памяти, сами по
себе, всплывают Змей- Горыныч, ковер-самолет - все
бабкины сказки. Он машинально нагибается и продает
другу камушек, когда тот, прищурив левый глаз, просит
его свистящим шепотом:
- Дай-ка, Минька, вон тот... Но что это? Аэроплан
заваливается на крыло и начинает быстро падать за лес.
- Попал, попал! - кричит Силантий. Мальчики смотрят
друг на друга и вдруг пускаются бежать по дороге.
Клубами поднимается за ними пыль.

Вечером за ужином дед Пахом говорит Настасье:
- Слышь, нынче, бают, за Дединовским лесом ероплан
сверзился.
- Ах, ужасти! - пугается Настасья. Силантий ниже
нагибается над миской и толкает Миньку под столом
ногой.

-------------------------------------------------





Владимир Тучков

Двадцать первый Петров

---------------------------

Взревел двигатель, пропеллер превратился в китайскую
фарфоровую тарелку, и пилот Петров погнал свой спортивный самолет
N21 по грунтовой дорожке навстречу сгущающейся смеси азота с
кислородом, с удовлетворением ощущая ягодицами плотно сложенный
парашют.

Про Петрова в отряда слагали легенды и анекдоты, чему в
немалой мере способствовал его внешний вид, состоявший из
кожанного реглана, прически "бокс", плотно набитого "Казбеком"
портсигара, запаха "Тройного" одеколона и неморгающих глаз.
Вначале, когда он впервые появился на аэродроме, инструктора
решили, что паренек стебается. Однако на первом же
ознакомительном собрании, после вопроса "Вопросы есть?" Петров
встал и ровным уверенным голосом спросил: "Где можно встать на
комсомольский учет?" И вынул из нагрудного кармана суконной
гимнастерки знакомую лишь Егорычу и начотряда Литовцеву
красненькую книжицу. А когда под дружное гоготание какой-то
шустрый чернявый паренек ловко выхватил у Петрова из рук билет,
то голос, которым было сказано: "Верни, некоммунь!", заставил
всех мгновенно умолкнуть. Голос прозвучал, как звук хорошо
смазанного взводимого затвора. С тех пор его стали звать то
Мамонтом, то Роботом. Но в глаза говорили только "товарищ
Петров".

Нынешний свой вылет он посвятил последней доводке и шлифовке
перехода из "петли Нестерева" в "бочку", дабы на грядущем параде,
который будет посвящен очищению страны от скверны, не ударить в
грязь лицом и достойно пройти над трибунами мавзолея. Мотор гудел
ровно, высотомер равномерно увеличивал свои показания, на
приборной панели ровными рядами горели только зеленые лампочки.
Надежно пахло маслом и выделанной кожей реглана.

Прозвище "Робот", которое Петров приобрел заглаза вскоре
после "Мамонта", придавало не только и не столько его бытовую
поведенческую запрограммированность - например, его ежеутреннее
бритье всегда состояло из 54-х скребков - но прежде всего его
уникальные лгтные достижения. Так во время учебного боя никто
даже не пытался противостоять Петрову. Все мгновенно уходили вниз
и садились где придется и как придется, поскольку в лобовой атаке
он был подобен зубилу. Известен случай, когда Петров, отчаявшись
найти достойного противника, снизился до полутора метров и пошел
в лоб на пассажирский поезд. И настолько красноречив был вид его
лица, полыхавшего за лобовым стеклом ледяным пламенем, что
машинист остановил состав и погнал его задним ходом что было
мочи.

Петров, думая о ручке управления и секторе газа, резко взял
ручку на себя и одновременно отжал сектор газа. Машина взревела и
ринулась в вертикаль. Авиагоризонт начал вращать глазное яблоко,
высовывая голубое, припадочное. Стрелки, словно продажные девки,
начали податливо валиться навзничь. И лишь вольтметр непоколебимо
стоял на 27-и вольтах. Про Петрова в отряде рассказывали разное.
И что правнук Чкалова по материнской линии, и что готовится
мстить за отца, навеки оставшегося в Афгане, и что в детстве
мать- врачиха сделала ему операцию по удалению инстинкта
самосохранения. Но все эти домыслы не объясняли главного - почему
он пошел в спортивную авиацию, а не в военную, где и скорости
выше, и возможностей убивать больше?

Перегрузка вдавила Петрова в кресло, где он покоился прочно,
несмотря на положение вниз головой. Ощущение было хорошо знакомым
и приятным, освоенным еще в далеком детстве, когда он в красном
своем галстуке вращался на ВДНХ на аттракционе "Интерпрайз". И
там, где другие дети и взрослые, в верхней точке, зажмуривали
глаза и визжали, он хладнокровно совмещал воображаемый прицел с
рестораном "Седьмое небо", жал на воображаемую гашетку и с
упоением всаживал в опухоль на телебашне очередь из
скорострельной пушки: "Та-та-та- та-та-та-та-та-та!!!"

Самолет, дошедший до верхней точки траектории, начал плавно
валиться носом вниз, отчего скорость его начала возрастать еще
больше. Кочегары стали с еще большим остервенением швырять уголь
в топку. Стрелка манометра заплясала у красной риски. Машинист,
не обращая внимания на разъедающий глаза пот, нервно метался
взглядом между манометром, набегающими рельсами и скачущими вдоль
состава косматыми всадниками. Казалось, пропеллер неистово
разрубает молекулы кислорода пополам. В самом верху лобового
стекла появилась узкая полоска земли, которая стала шириться, а
потом и стремительно приближаться. Но ручка управления находилась
в правильном положении, и самолет начало выносить на более
пологое снижение. Приближался переход в "бочку"...

Инструктора относились к Петрову двойственно. С одной
стороны, знали, что убъет без оглашения приговора. С другой, -
радовались тому, что сподобились лицезреть летный абсолют. Когда
Петров, чеканя шаг и поскрипывая регланом, стальной пружиной
подходил к своему 21-у номеру, смотрели на него с испуганным
восхищением, перебирая в уме известные исторические примеры. Но
подходящего не было. И хоть ближе всех к Петрову стояли
камикадзе, но и они не дотягивали, поскольку Петрова в деле
мщения интересовал не масштаб, а сам абстрактный принцип. Он в
равной мере был готов обрушить гнев своей всесокрушающей машины с
отпиленными шасси как на атомную электростанцию, так и на
укусившую его собаку. Поэтому инструктора испытывали огромную
радость и когда Петров взлетал, и когда садился. Причем его
приземление было необычайно артистичным - на мгновение колесами
земли, он вдруг напружинивался, отталкивался от ВПП и выполнял
тройное сальто-морталле с пируэтом. И останавливался, словно
прибитый гвоздями, и делал так называемый "комплимент" - крылья в
стороны и вверх и белозубая улыбка на лице... Однако
авиагоризонту было уже пора занимать исходное положение, но он
все еще процентов на семьдесят был красно- коричневым и лишь на
тридцать голубым. Петров недовольно посмотрел на другие приборы.
Счетчик показывал, что электричества нагорело на пять тысяч
рублей. "Бывало и хуже" - отметил про себя Петров. Но наконец-то
полет стал горизонтальным. И в тот же миг ручка отклонилась от
себя до нейтрального положения и рывком наклонилась вправо.
Однако ожидаемого завинчивания в "бочку" не произошло! Самолет не
слушался! Петров до отказа повалил штурвал вправо, затем влево.
Полет был прямым. Внизу забегали, засуетились. Петров даже
как-будто услышал их гаденькое подхихикивание. И тогда он
втиснулся в промежуток между левой приборной панелью и штурвалом
и начал изо всех сил гнуть его ногами. Железо не выдержало и
переломилось у основания. Петров вернулся в кресло и закурил.
Затем убрал комсомольский билет в неразрушаемый "Черный ящик" и
тщательно побрился. И до упора нажал на газ, чтобы поскорее
покончить с этим постыдным делом...

Да, кстати, парашют-то я совсем и забыл. Однако забыл про
него и Петров. Точнее, он всегда воспринимал его не как средство
экстренного спасения, а как удобную и мягкую подушку для сидения,
поскольку, несмотря на молодость, страдал хроническим геморроем,
доставшимся ему в наследство от отца-бухгалтера. Ведь именно
слабый и студенистый, как внутренность улитки, циничный и
беспринципный отец стал причиной его летно-комсомольской
одержимости.

Минут через сорок близ подмосковного Красногорска прогремел
страшный взрыв. Именно так об этом написали в газетах. Однако
газетные шлюхи ради трех штук за полстранички существенно
исказили реальность. Ведь к моменту падения самолета его баки
были пусты. Так что взрываться было нечему.

Местные девки и молодые бабы порезали неиспользованный
парашют на куски и сшили из них множество нарядных сарафанов,
которые быстро разошлись на вещевом рынке в Лужниках. Однако
смерть Петрова не была напрасной. Уходя, он забрал в небытие
своего неродившегося сына-бухгалтера.

-------------------------------------------------






Владимир ТУЧКОВ

ОРНИТОЛОГИЧЕСКИЙ ТЕТРАПТИХ

---------------------------
Птих первый

Где-то научилась каркать,
отрастила перья,
ноги тонкие, глаз недобрый.
Ну и отвори ей окно -
птица не должна без неба!
Птих второй

В ущелье такого бюста тепло и сыро,
но не место для сокола!
Хоть и ранен, здоровой ногой пинает громады.
Что ему до удушливой этой ласки,
вкусившему свободы птичьего рынка!


-----------------------------------------------------
Воробьи исчезают бесследно.
Ни могил, ни крестов
Вячеслав Верховский
-------------------------------------------------





Владимир Тучков

Под рокот прибоя

-------------------------------------------------
---------------------------------------------------------

Трудно представить картину глупее и поэтичнее этой:
небольшой остров, на котором стоит маяк и отсутствует какая бы то
ни было растительность, кроме, конечно, как на лице смотрителя
маяка, единолично представляющего в этом затерянном уголке земную
цивилизацию. Человек этот уже немолод, он изрядно пожил и немало
повидал на своем веку, что и привело его на этот пустынный брег,
подальше от... Правда, окончательно порвать с жалкими людишками
не удается и здесь. Два раза в год приходит навигационное судно и
оставляет запас провианта, табак, топливо и питьевую воду.

Общественная функция смотрителя предельно проста и
необременительна - вечером маяк следует зажигать. Утром тушить.
Все остальное время принадлежит лишь ему и никому более. Им он
волен распоряжаться по собственному усмотрению в зависимости,
естественно, от Божьего промысла.

Понятно, что такая неограниченная физическая свобода и
духовная независимость многим не по нраву. В результате наступил
момент, когда подошедшее к острову судно с провиантом обнаружило
картину массовой гибели кораблей, напоровшихся на скалы по
причине незажженного маяка. Как выяснилось после вскрытия,
смотритель был вероломно отравлен.

Береговое начальство похоронило его с почестями. И нашло
нового человека, уставшего от женщин, славы и богатства. Однако.
Чтобы печальная история его предшественника не повторилась,
нового смотрителя доукомплектовали пробователем пищи. Дабы
спокойное течение благородных мыслей уединившегося философа ничем
не нарушалось, пробователем пищи был подобран немым и не
способным передвигаться идиотом.

Однако через полгода снабженцы (среди которых. Несомненно,
был и тайный злодей) обнаружили пробователя пищи отравленным, а
смотрителя умершим от голода. И опять убытки, понесенные в
результате массовой гибели кораблей, были чудовищными.

Опять похоронили с почестями и нашли еще одного дозревшего
до способности к поиску умозрительной истины. Приняли на работу и
десять пробователей-идиотов, чтобы каждый из них испытывал лишь
одно наименование пищи, которая согласно калькуляции состояла из
вяленого мяса, пищевого жира, макаронных изделий, муки, соли.
Копченой рыбы, сушеных овощей, сыра, питьевого спирта и воды.
Однако все это оказалось опять отравленным, и через полгода на
материк вместо добрых новостей были доставлены одиннадцать
цинковых гробов. Убытки компании, в очередной раз оплатившей
более полусотни страховок, приблизилось к критической отметке.

Тогда было решено коренным образом изменить стратегию борьбы
за нормальное функционирование злополучного маяка. Вместе с
очередным мыслителем на остров было высажено стадо коров, чьим
мясом и молоком он должен был питаться и утолять жажду. Однако
через полгода ревизия обнаружила умерших от голода коров и
смотрителя.

В следующий раз стадо было доукомплектовано полугодовым
запасом сена. Однако сено оказалось отравленным, коровы и
смотритель мертвыми...

Ну, сколько, уважаемый читатель, ты уже насчитал? Пять
смотрителей, говоришь, одиннадцать идиотов и два стада? Да ты, я
смотрю, настроения себе не хочешь портить, бережешь свои нервы
изо всех сил! Если бы ты знал, сколько за это время людей на
кораблях разбившихся погибло! Такое ни одному Хичкоку в кошмарном
сне не привидится...

Но компания в конце концов нашла верный выход из этого
логического лабиринта. Взяв крупную ссуду в банке, который ничего
не знал о ее финансовых крушениях, она насыпала на острове слой
плодородной почвы и пробурила скважину с пресной водой. Были
засеяны кормовые травы и злаки и выпущены на пастбище козы, овцы
и коровы. Питание на острове стало полностью автономным,
недоступным для происков отравителей.

Правда, очередной и на сей раз последний беглец от
цивилизации со всем этим хозяйством уже не справлялся. Поэтому в
его распоряжение были переданы землепашцы, пастухи, доярки,
повара. И одна повариха охомутала смотрителя, женила его на себе.
Пошли дети, открыли кузницу, аэропорт. Публичный дом, библиотеку,
тюрьму... Начался такой бардак. Что благородный отшельник стал
беспробудно пить. И теперь уже ни один береговой заводной
человечек не позавидует ему и не вознамерится отравить.

Однако корабли по-прежнему продолжают биться о скалы,
поскольку у смотрителя выросли такие прожженые дети. Что они
отсудили у компании остров, снесли маяк и построили на его месте
фешенебельный отель, куда заманивают киношников изо всех развитым
стран мира, прельщая их возможностью съемок фильма о гибели
"Титаника". Особо они напирают на то, что число дублей не
ограничено.

-------------------------------------------------





Дмитрий ТУМАНОВ

ЦАРЕВНА-ЛЯГУШКА

------------------------------------------



Царскую дочку Ларису прямо в день ее совершеннолетия за
праздничным столом, посреди очередной здравицы какая-то сволочь
превратила в жабу. Лариса была красавица, вся страна гордилась
ею, а жаба получилась отвратительная и, главное, огромных, чело-
веческих размеров, так что все уродство - бородавки, коготочки,
выпученные красные глаза - все явилось, как под увеличительным
стеклом.
- За что?!! - орал царь и грозил небесам. А жаба сидела од-
на за столом (все бежали) смотрела в никуда и ловко языком сма-
хивала беспечно порхающих чешуйчатокрылых.
На следующий день царь отменил амнистию и запил, что было
для него вообще не характерно, а учитывая возраст - 62 года,
просто опасно. "Тут невооруженным глазом, - сказал ведущий тера-
певт, рассматривая выпирающую из царского тела печенку, тогда
как сестра царя и ейный муж держали тело за руки, не давая ему
упасть.
Царя привязали к постели и через три дня он более менее мог
соображать (а пил он четыре недели) и даже пошел взглянуть на
дочку. Жаба сидела в углу спальни и курлыкала. Она показалась
менее отвратительной и он пролил слезу - одну единственную (в
нем уже ничего не оставалось, организм исторг слез литра три, не
меньше.)
- Чем кормим? - спросил царь.
- С мухами плохо, - сказал Веретенников, - другую пищу не
признают-с. Похудели вот на полтора килограмма. И вот смотрите
как лягнули-с!
И, задрав штанину, он показал на голени синячище.
- С мухами плохо! Идиоты! - и царь так тяжело вздохнул, что
Лариса перестала курлыкать и уставилась в царя, облизываясь.
- Отойдите, Ваше величество, прошептал князь Андрей Петро-
вич, от греха подальше.
А на следующий день выписанный из Шотландии астролог Бил
очень уверенно сказал, что жаба - это временно - пока кто-нибудь
не полюбит ее и не женится. "Ищите зятька, - сказал Бил, - и
бодрее, бодрее!"
- Так кто же полюбит такое? - сказал царь.
- Знаете, в наше время наживы и поголовной аморальности...
Полюбят, вот увидите!
Объявили конкурс женихов и тех оказалось 115 человек - все знали,
что хотя невеста и жаба, и склонна к рукоприкладству, но она
единственная наследница царя, а здоровье у царя неважнецкое и
печень сильно увеличена.
Конкурс выиграл Виталий Иванович Бортко - финансист двадцати трех
лет, стройный брюнет, скромняга, несмотря на головокружительную
карьеру в Центрсоюз банке.
Свадьбу сделали приватную, так сказать в семейном кругу. Бортко
сидел и дрожал, потому что полагал, что ночка ему предстоит
ужасная и он не оправдает доверия. Вообще он как-то здорово сдал
в последнее время, особенно, после того. как лицезрел невесту.
Бортко сидел и пил рюмку за рюмкой, не слыша немногочисленные
тосты, намекающие на близкую развязку. А когда к жениху подсел
царь, Бортко уже лыка не вязал и улыбался чему-то своему,
далекому-далекому. "Нализался, подлец", - прошептал царь.
На следующее утро вся страна (растянувшаяся, кстати, аж на четыре
часовых пояса) бросилась к газетным киоскам, включала радио и
телевидение в ожидании экстренного сообщения. Но пресса молчала,
а Бортко сидел сгорбившись перед царем, который с чувством
говорил длинную ругательную речь.
- ...Ты тварь, падло и шакал, - говорил царь, - ты пробрался
в нашу семью, ты алкоголик, тебе не ведомы идеалы, тебе плевать
на народ, ты лжепатриот, сука, козел и проститутка, у тебя
липовый диплом и мы это докажем, наберись мужества, подонок и
выполни взятые обязательства, вонючка... - и так далее и в таком
духе. Наконец Бортко встал и пообещал, что сейчас же пойдет и
трахнет жабу.
- Постой, Виталий! - и царь налил зятю Тверского темного, -
с Богом, дружок, с Богом!
Но в этот день и в эту ночь, и в последующие жаба осталась
девственницей. Хотя Виталий Иванович до боли в висках убеждал
себя, что это не жаба, а царская дочь-красавица и для вдохновения
вглядывался в огромный портрет Ларисы - в купальнике на берегу
Лазорного моря.
- Настраиваешься, Дон Жуан? - это вошел царь с князем
Трубецким и неким улыбчивым толстяком. - Вот привел тебе
гипнотизера. Наш доморощенный Кашпировский! Располагайтесь,
товарищ Георгий, и не будем вам мешать.
- Я в тебя верю, сынок, - сказал князь Трубецкой. - Но если
не сделаешь, задушу собственными руками!
- Вот так-то жениться на царских дочерях, - усмехнулся
товарищ Гергий и в каких-то пятнадцать минут убедил Виталия
Ивановича, что жаба перед ним, это Лариса. И Бортко с помощью
ветеринара лишил Ларису невинности.
И тут же жаба превратилась в изумительную девушку, а Бортко
в мерзкую жабу необъятных размеров, увидев которую Лариса
возопила, а ветеринар и товарищ Георгий в ужасе убежали. Зато
прибежал (сбив в дверях с ног ветеринара) царь и начал целовать
Ларису, а та кричала и билась в его объятиях. А Бортко сидел на
полу постели и из его красных глазищ текли слезы.
- Что это? Что это за мерзость? - наконец обессиленно
сказала Лариса.
- Это не мерзость, - сказал царь, - это в некотором роде,
так сказать...
Тут Бортко так яростно подпрыгнул - головой достав до
хрустальной люстры - и зашипел, высунув змеиный язык, что лариса
потеряла сознание, а царь быстренько договорил: "Это твой муж,
Виталий Иванович. Он спас тебя и страну от позора." Но лариса
этого уже не слышала.
Через четрыре дня царь зашел к Бортко. Тот сидел в огромной,
специально сооруженной ванне и пил чай с ливерной колбасой.
несмотря на то, что настроение у него было - можете себе
представить! - аппетит был зверский - как наверное и полагается
жабам.
- Виталий Иванович! - позвал царь. - Послушайте меня!
Бортко доглотил колбасу и обернулся на царя.
- Виталий Иванович, дорогуша, сделаю вам райскую жизнь, я
выловлю мух со всего Земного шара, я озолочу. я сделаю все,
создам условия, чтобы вы продолжили докторскую диссертацию, я
сделаю все...
- Короче! - написал мелом на доске Бортко (так они общали -
буквы получались корявые, но различимые).
- Виталий иванович, я поздравляю вас сердечно - парламент
наградил вас золотой звездой Серп и Молот.
- Короче! - раздраженно написал Бортко.
- Я понимаю ваше состояние, - тут царь сделал паузу и громко
и властно кончил, - подайте на развод!
"Х... тебе, а не развод, старый мудак!" - быстро написал
Бортко и с головой ушел под воду.
- ну и черт с тобой! - пробормотал царь и ушел, хлопнув дверью.

-------------------------------------------------





Дмитрий ТУМАНОВ

Вечно живой

--------------------------------------------------------------------
--------------------------------------------------------------------
Лобов умирал. Он сказал: "Сегодня точно умру".
- Точно? - переспросила бабушка, оттопыривая ухо
прямо в пересохший лобовский рот.
- Я сказал, - сказал Лобов.
- Роооооодимый, - завыла бабушка, качаясь на стуле, как метроном.
- Мама! - строго сказала жена Лобова.
- Прошу меня кремировать, - сказал Лобов и рукой за чуб приподнял над
подушкой голову и обвел присутствующих затухающим взглядом.
- Не волнуйся, - сказал брат Лобова.
В этот день Лобов не умер. Не умер он и следующим днем. Зато еще через
день умерла бабушка. Лобов был настолько слаб, что еле вполз за поминальный
стол. Все вспомнили, что последними словами бабушки были "Роня еще жив?"
"Жив" - ответил ей брат Лобова. А через полчаса бабушки не стало.
Лобов выпил несколько рюмок, съел тарелку столичного салата и два
бутерброда с икрой. Потом он встал с рюмкой и все подумали что Лобов хочет
сказать тост (к тому времени поминки плавно перешли в какой-то очень
веселый праздник). Но Лобов сказал: "прошу меня кремировать, Я завтра
наверное умру". И когда все начали отмахиваться, добавил: "А может быть и
сегодня". И вылил всю рюмку в рот.
Лобов не умер ни в этот день, ни в следующий, и продолжал жить всю
неделю. Зато умер брат Лобова. Хотя практически он не пил, вскрытие
показало, что брат алкоголик и у него цирроз печени.
Лобов не провожал брата в последний путь. Он слабо махал с кровати
стихающей в коридоре процессии. На поминках Лобова посадили в кресло и
подперли его спину тремя подушками. Хотя Лобову было препаршиво, он стал
тамадой. Он вспомнил несколько забавных эпизодов из детства брата и сказал,
что вскрытый алкоголизм вне всякого сомнения имеет явно политический
подтекст, то есть это ответ на несовершенство государственного строя
России. В это время Марий Петрович вдруг захохотал, но был заглушен бурными
апплодисментами.
- Потом дядя Мартын сказал, что покойный до самого конца живо
интересовался здоровьем Лобова и по просьбе Лобова за день до смерти
съездил в крематорий и узнал расписание.
- А вы в-в-в-в-все ца-ц-ц-ц-ацкаетесь со своими Матросовыми и
К-к-карбышевами! А вот где настоящие б-б-будничные герои! - так закончил
Мартын (он заикался с войны) и вылил в себя стакан перцовки.
- Я требую слова! - закричал Лобов. Но в это время все громко
соглашались с дядей Мартыном, что настоящие герои незаметны в жизни, и
расслышали Лобова, только когда он повторил это раза три-четыре.
Лобов встал. И жена его сказала: "Сейчас опять свою песню о кремации?"
Лобов обиделся и упал в кресло и больше во все поминки так ничего и не
сказал.
На следующий день он вызвал Мартына и сказал: "Мартын, ты вчера
говорил о расписании в крематории".
- Ну вот, - сказал Лобов, - ты знаешь, что жить мне осталось...
- Не беспокойся, - сказал Мартын, - к-к-к-к-кремируем по первому
разряду.
- А расписание? - сказал Лобов.
- П-п-п-ри чем тут расписание! - воскликнул Мартын, - я и без
расписания знаю - работает ежедневно б-б-без обеденного перерыва.
- Спасибо, - сказал Лобов.
- Не за что, - сказал Мартын (мысленно добавляя "вот когда кремируем,
тогда и будешь говорить спасибо") и пошел опохмеляться к уже накрытому
остатками поминок столу. Позвали и Лобова, но тот замотал головой.
Мартын умер в тот же день. Никто так и не заметил, как это произошло.
Он сидел за столом, стал не очень разговорчив - как и обычно бывает с
пьяными людьми. А потом вдруг оказалось, что он мертв. Так что неизвестно,
сколько труп Мартына сидел с живыми людьми. Только в десятом часу вечера
выходящего из-за стола Люсевского повело, он задел Мартына - тот грохнулся
со стула и оказалось , что Мартын совсем холодный.
Хоронили его всем заводом. Завод дал гудок во весь город. И в ответ
загудели машины и затренькали трамваи. Мартына в городе очень любили.
Поминки были в ресторане Таджикистан. Лобова доставили доставили туда
на таксо, завернутого в одеяло. Он был в испарине и чем-то - больше всего
взглядом - похож на Ивана Грозного, только что прибившего своего сына. Он
мало ел и только пил. Когда жена Лобова танцевала с каким-то таджиком,
Лобов попытался выпелениться из одеяла и бить, бить таджика. Но когда жена
после танца плюхнулась потная рядом с Лобовым, тот только и сказал
"бббубппроссссовркрии" (во всяком случае такой набор звуков жена услышала).
- Слышали уже. Кремируем. Обязательно, - сказала жена и начала
интенсивно жевать.
Через два дня жена не вернулась с работы. Лобов позвонил в милицию. В
милиции его попросили собраться с силами и мужаться - потому что жена его
трагически погибла, спасая большую сумму денег от грабителей.
- Ничего не понимаю! - закричал Лобов. - Каких грабителей? Она же
ткачиха!
И остался Лобов один. Правда приходили, навещали пионеры-тимуровцы.
Однажды они не пришли. Лобов встал, вышел из квартиры и позвонил соседям.
- Марк Абрамыч, у меня просьба, - сказал он.
- Ну? - грубо сказал Марк Абрамыч.
- Я, как вы знаете, остался один.
- Не знаю, - сказал Марк Абрамыч, - соболезную.
- Так вот. Я должен на днях умереть.
- Прекрасно, - сказал Марк Абрамыч.
- Проследите, чтобы кремировали.
- Ничего не хочу слышать! - закричал Марк Абрамович, затыкая пальцами
уши и ногой захлопывая перед Лобовым дверь.
А Лобов почувствовал вдруг страшный голод и пошел рыться в
холодильнике.
-------------------------------------------------





----------------------------------------------------------------

- ЮБИЛЕЙ

---------------------------------------------------------------------------

В этом году исполняется 160 лет со дня написания Николаем
Васильевичем Гоголем повести "Нос". К сожалению, мы не могли как
следует отметить ни столетие, ни стопятидесмятилетие этой даты,
поскольку в то время нашего журнала не было и в помине... До
двухсотлетия еще нужно дотянуть. Поэтому отмечаем то, что можем:
стошестидесятилетие этого замечательного явления русской
культуры. "Нос" можно перечитывать хоть каждый день. Причем
начинать можно с любого места. Откроем книгу наугад и насладимся
любимыми строками - "Коллежский асессор Ковалев проснулся
довольно рано и сделал губами: "брр..." Правильно сказал как-то
главный редактор нашего журнала Игорь иртеньев на очередной
редакционной летучке по поводу того, что никто на нее не явился:
"Все мы вышли из гоголевского "Носа".
Г.Попов

Где-то в эти же дни отечественная литература отмечает еще
две даты, обе юбилейные и обе связаны с литературным
произведением, которое мы в отличие от гоголевского "Носа", имеем
возможность привести полностью.

Илья Бутман
Страж

В первый день работы вахтера Гунькова
начальник сказал ему:
- Следи за тем, чтобы с фабрики
не выносили продукцию.
Вахтер всю смену добросовестно осматривал
портфели покидающих предприятие рабочих,
но в них ничего не было.
- А что наша фабрика производит? - поинтересовался
Гуньков на следующий день.
- Портфели, - ответил ему начальник.

Знаете ли вы Гунькова?
- Конечно! - отзовется из степей калмык.
- Это ему сказал начальник: "Следи за тем, чтобы с фабрики
не выносили продукцию", - припомнит, оторвавшись от сала,
украинец.
- И он, - воскликнет якут, взяв за рога оленя, -
добросовестно осматривал портфели, покидающих предприятие
рабочих.
- Но в них ничего не было! - хлопнет себя по ляжке веселый
адыгеец.
- А на следующий день... - ухмыльнутся сдержанные прибалты.
- ... он поинтересовался: "А что наша фабрика производит?" -
расплывется в хитрой улыбке татарин.
- Портфели, - ответит ему начальник!!! - закричат, хохоча,
русские, белорусы, казахи, грузины, узбеки, чуваши, карелы,
комчадалы, чукчи и прочие и прочие народы и народности.
Почему мы вспомнили о Гунькове? Да потому что, во-первых, в
этом году отмечаем 1000-ую публикацию известной миниатюры
"Страж", а, во-вторых, пятьдесят лет с начала творческой
деятельности автора этой миниатюры. Родителю бдительного Гунькова
- Илье Бутману хочется пожелать многого, но, справедливости ради,
отметим, что и без наших пожеланий он находится в отменном
здравии, полон творческих и прочих сил, очередной раз удачно
женился и готов осчастливить нас новыми Гуньковыми. Чего мы и
ждем с нетерпением. А пока вновь и вновь насладимся знаменитой
миниатюрой, столь славно обошедшей триумфальным парадом страны
ближнего, среднего и дальнего зарубежья.
А.Мурай

Илья Бутман

Страж

В первый день работы вахтера Гунькова начальник сказал ему:
- Следи за тем, чтобы с фабрики не выносили продукцию.
Вахтер всю смену добросовестно осматривал портфели
покидающих предприятие рабочих, но в них ничего не было.
- А что наша фабрика производит?
- поинтересовался гуньков на следующий день.
- Портфели, - ответил ему начальник.
-----------------------------------------------------------------





Владимир Вестер

Последняя любовь

---------------------------
Годами раньше я знал еще одного своего друга. Он, правда, меня тоже
знал. Но сегодня - это такая мелочь. Такой робкий пустяк. Но главное тут не
это. Главное тут вот что. Этот мой друг ловко и честно женщин любил. И
вообще он был человек немелочный, глубокий. И было это у него как в жаркий
летний полдень прохладное бочковое пиво попить. Или сладкий голос клавесина
на заре послушать. Одним словом, любил человек музыку. И женщин любил. То
есть как где увидит, так сразу начинает любить. И сразу чувствует громадное
облегчение. И легче как-то на душе становится, и вроде нужен человек. То
есть вся жизнь его кому-то очень нужна.
Но больше все-таки он любил уютных, подвижных. В то время женщины с
таким характером очень были распространены в городах. Их всюду можно было
встретить. Но, правда, чаще в парке, на танцах или в кафе, где кушали
мороженое с орехами. Но это понятно: такое время было. То есть нельзя было
иначе. А еще - мороженое сладкое, холодное, а в парке - музыка, и лампочки
мигают. Эти женщины почему-то очень любили, чтобы лампочки мигали. В них от
этого какая-то дополнительная радость поселялась. Даже некоторые из них
становились еще уютней, подвижней.
И вот как-то мой этот друг пришел на танцы и полюбил одну из них. Так,
как только один он умел. По-настоящему. Другие ей тогда просто
обзавидовались. Еще бы! Такой друг влюбился!
И она к нему тоже сразу как-то прильнула. Прижилась всей душой. не
было, правда, у нее в ту пору еще никакой особенной специальности. И по
профессии она еще была, Бог знает, кто такая. Но ведь в жизни и не то еще
бывает. Не так еще можно прижаться. То есть и не такой еще может случиться
в жизни фокстрот.
Потом. конечно, прямо перед его глазами была эта шикарная желтая лента
в темных волосах. И музыка на танцах была шикарная. Рэг, свинг, блюз,
джайф, танго, рок, твист, самба, румба, шейк, брейк, летка-енька, диско,
казачок, опять слоу-блюз... И небо - тоже, понятно, с заревом на Востоке,
шикарное ночное небо. И пахло тогда тоже чем-то шикарным: за оградой
какие-то кусты росли. И вполне шикарные вопросы она стала задавать моему
приятелю. Почти шептать. Он их потом почти все забыл. Никак не мог
вспомнить. Просто он у нее сам что-то спросил. А потом и это забыл. Зачем
такие мысли помнить? А потом и танцы кончились. То есть музыка кончилась. А
танцы еще какое-то время продолжались. Но он все равно ничего не успел
вспомнить.
Одним словом, он потом на каком-то длинном мосту через реку закурил, а
спичку ловко кинул в темную далекую воду. Там еще плавали другие спички. И
не только спички там плавали. И он тогда с ней вдвоем постоял на этом
мосту, и они поглядели на воду. А потом она протянула руку и ему опять
что-то сказала. Но он опять забыл, что она ему сказала. Он и сам ей что-то
хотел сказать, но забыл, что хотел сказать. И ничего не сказал.
А дома у нее, в какой-то маленькой комнате, где на других кроватях
лежали еще несколько человек, произошло то, что и должно было произойти. Но
почему-то не произошло. И опять на заре она что-то у него спросила, но он
ей ничего не сказал. Совсем забыл, что надо в таких случаях говорить. И
сразу постарался покинуть ее дом. И почему-то больше ни разу не вернулся. И
даже на танцы перестал в этот парк ходить. Не говоря уже про женщин. Их он
просто любить перестал. Но самое интересное то, что и они его - тоже. Так,
посочувствуют иногда. И идут дальше.


-------------------------------------------------






--------------------------------------------------------------------

--------------------------------------------------------------------

Пелагея ПАЛИЕВА

"Приятная поездка"

П оручик Петр Петрович Петухов получил письмо. "Приезжайте, поручик! -
писала пикантная Полина Поликарповна, приятельница по Петербургу.-
Повидаемся, погуляем, посмотрим полузаросший пруд..."
"Поеду, - подумал поручик. - Полк подождет".
Проходя прихожию, Петухов прихватил поношенный плащ, потом послал
Прохора приобрести примулы - подарок Полине Поликарповне.
Приехал.
Полина Поликарповна поставила померанцевой. Посидели, поговорили...
- Пойдемте, посмотрим полузаросший пруд, - предложила Полина
Поликарповна.
Пришли. Посмотрели.
- Присядем, - предложил поручик.
Присели. Послышались первые поцелуи. Природа притаилась.
Прыткие плавунцы, прогуливавшиеся по поверхности пруда, поразившись
пылкости партнеров, прекратили поиски пищи.
Поручик Петр Петрович Петухов поднялся, поправил парик, поднял
полупоношенный плащ. "Пригодился", - подумал Петухов, прикуривая папироску.
- Приезжайте почаще, противный, - промолвила Полина Поликарповна,
помахав поручику платочком. Потом, припудрившись, пошла печь пирог
постылому полковнику.

Не для протокола
Английским-то он овладел. Но - в особо извращенной форме.
Андрей ВАНСОВИЧ

Дмитрий МИТРОШИН

Воспоминания "черного ящика"

- Командир! Вы будете смеяться, но наша старая калоша все-таки
взлетела.
- Не шутите так, штурман.
- Да я серьезно говорю! Откройте глаза и убедитесь сами.
- Надо же - и впрямь взлетели! А что это там за люди внизу копашатся?
Руками чего-то машут...
- Мне кажется... Ну точно! Командир, какой-то идиот шасси потерял!
- Бедняга! Постойте, а это случаем не наше добро?
- Опомнитесь, командир! Откуда в нашем самолете шасси?
- Действительно... Ладно. рассказывайте, куда летим.
- Ну вот. Я-то думал. что хоть вы в курсе.
- Да как же штурманом стали?
- Так же, как и вы - командиром экипажа. Товарищи по партии
выдвинули...
- Вот все у вас, у коммунистов, не как у людей. Ничего-то вы не
умеете. Глотки только дерете на митингах!
- Да вы-то, демократы, чем лучше?! Вы даже воровать еще не научились,
а все туда же - к штурвалу рветесь.
- Ну уж насчет воровства...
- Ладно-ладно, это я погорячился. Воровать умеете, но в остальном...
- Штурман! Ну как вам не стыдно? Пассажиры ждут от нас решительных
действий, а мы с вами даже катапультироваться, т.е. я хотел сказать -
консолидироваться толком не можем!
- Все. Молчу.
- Давно бы так. Нам ведь столько еще летать и садиться вместе!
- Я садиться не собираюсь.
- Так! Я с вами больше не разговариваю! Стюардессы на борту есть?
Вера! Оля! Нина! Как там вас?
- Степан я...
- Степан, постарайся узнать у пассажиров, куда мы летим. Штурман! Ну
ладно, не дуйтесь. Свяжитесь лучше с землей.
- Да нет у нас связи! Радиста уволили, а я в этой технике - ни
бум-бум.
- Черт знает что такое! Шасси нет, радиста нет...
- Командир, у нас хвост отвалился.
- ...хвоста нет... Как - хвост отвалился?!
- Изолента не выдержала, вот он и отвалился. Я ведь вас предупреждал.
- Предупреждал... Ну, что там, Степан?
- Значит, так. Одна бабка летит к дочке в Вологду, остальным уже по
фигу.
- Ну, стало быть, сядем в Вологде.
- Командир, а еще мы какого-то парашютиста обогнали. Только летел он
параллельно с нами. Пассажиры спрашивают: почему?
- Галлюцинация это. Ну, что еще?
- Можно, я парашют одену?
- Зачем?
- Да мерзну чего-то.
- Ладно, надевай. Свободен... Что у нас прямо по курсу, штурман?
- Земля, командир! Сейчас разобъемся.
- Ерунда! Мы ее справа обогнем.
- лучше слева.
- Я здесь командир! Огибаем справа!
- А я штурман! Слева заходим!
- А я... Постойте, а кто это рядом с вами сидит!
- Автопилот это. Кстати, он говорит, что вопрос о том, куда
сворачивать, нужно на референдум вынести.
- Мудро... Что случилось, Степан?
- Да там один мужик сойти захотел.
- Сошел?
- Сошел. Да! Пассажиры интересуются: когда посадка будет?
- Скажи скоро. И вообще - успокой народ. Передай, что на землю они
вернутся в любом случае. И водки всем! Штурман угощает. Я правильно говорю?
Чего молчите, коллега?
- На землю смотрю. Какой бы красавицей она была, если б не мы...
- Штурман, мы сделали все, что могли!
- Это точно.
- Да нет, я к тому, что нам пора консолидироваться, т.е. я хотел
сказать - катапультироваться.
- А как же пассажиры?
- Какие пассажиры? Ах, эти... Ну, выберут новго командира. Степана, к