03.05 19:13Тоби Магуайр снимет фильм об искусственном оплодотворении[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 19:12Эротическая фотосессия Ксении Бородиной для журнала XXL (ФОТО)[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 18:46Тайный бойфренд Малиновской (ФОТО). Откровенная съёмка[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 18:25Рязанов разочарован «Иронией судьбы-2»[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 16:40Анджеліна Джолі з родиною приїхала народжувати у Францію[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 16:40Николай Томенко и Виктор Павлик во всём признались[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 16:17Анастасия Заворотнюк и Сергей Жигунов расстались[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 15:58Скрипка, Фома и Рудницкая покрасовались в вышиванках[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 14:56Фото обнаженной Деми Мур опубликовали без ее согласия [УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
03.05 11:41Утренний позитив! Неудачные фото знаменитостей (ФОТО - ЖЕСТЬ)[УКРАИНСКИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ]
Вы:
Результат
Архив

Главная / Библиотека / Политика / Белые одежды


Дудинцев Владимир - Белые одежды - Скачать бесплатно


У него есть такое: "плуг алмазный стерегут"...
-- Еще что? -- Кондаков отпустил локоть Федора Ивановича.
-- Еще про ветвистую пшеницу. Пишешь, о чем не знаешь. Про
нее рано ты сказал. Злак еще не наливается. Она ведь не пошла у
нашего академика. Могут тебе на это указать...
-- Самый худший порок в человеке -- зависть, -- сказал
Кондаков.
-- При чем же здесь...
-- Федя, не надо. Не надо завидовать. Стихи уже засланы в
набор.
Поэт, не прощаясь, резко повернулся и зашагал по аллее, и
вид его говорил, что оскорбление может быть смыто только
кровью.
Кондаков умел оставлять в собеседнике неопределенный
тоскливый балласт. Все еще чувствуя в душе эту тоску, Федор
Иванович вошел в комнату, которая в этом городе была отведена
под жилье для приезжей комиссии.

II

На следующий день, в понедельник утром, в уставленном
высоченными тяжелыми шкафами кабинете кафедры генетики и
селекции сидели, раскинувшись в креслах и на стульях,
завкафедрой профессор Хейфец -- с белым измятым лицом и жгучими
восточными глазами, проректор академик Посошков, заведующий
проблемной лабораторией доцент Стригалев и два цитолога --
супруги Вонлярлярские. В самом темном месте кабинета все время
бежало вверх фиолетово-голубое пламя спиртовки -- хорошенькая
девушка в очках, научный сотрудник Лена Блажко, варила в
большой колбе кофе, разливала по пробиркам, похожим на
вытянутые вверх стаканчики, и с изящными полупоклонами, как
гейша, подавала собеседникам. Над столом профессора висел
большой портрет Менделя. Монах в черной сутане с узким белым
воротничком спокойно смотрел сквозь очки, скрестив руки на
груди, держал какую-то книжку, заложив в нее палец. Рядом висел
в такой же -- дубовой -- раме портрет Моргана. Старик с
бородкой выглядывал из-за бинокулярного микроскопа, сдвинув
очки на кончик носа, скептически смотрел на кого-то. На кого?
На яркий цветной портрет Трофима Денисовича Лысенко, который
разместился в большой раме напротив. Академик рассматривал в
лупу колос ветвистой пшеницы "Тритикум тургидум". По слухам, он
ходил с этой пшеницей к самому Сталину. Он будто бы обещал
приспособить ее для наших полей, и это должно было дать
пятикратное увеличение урожая. Пшеничка-то не пошла, а
менделисты-морганисты не пропустили случая, высказались: мол,
это дали о себе знать законы генетики, против которых боролся
Лысенко, не очень удачно присоединив к своему знамени и имя
Мичурина. Эта-то пшеница, похоже, и заставила ученого
американца выглянуть из-за микроскопа, собрать на лбу несколько
морщин.
В кабинете были уже сказаны первые слова о начавшейся на
факультете ревизии, теперь наступила пауза, все задумались,
прихлебывали кофе.
-- У вас все в порядке -- в ваших записях? -- спросил
профессор Хейфец, ложась локтями на свой широченный стол,
разворачиваясь всем корпусом к Стригалеву. -- Имейте в виду, вы
сильно под боем.
-- Я все проверил еще раз, -- сказал Стригалев --
обугленный худощавый брюнет с длинными нитями седины в
непричесанных лохмах. Он был по-летнему в белой рубахе с
засученными рукавами. -- Дайте мне, Леночка, кофейку, -- он
протянул к Лене плоскую, длинную, волосатую руку.
И Лена, не взглянув, ответила красивым тонким жестом:
сейчас, сию минуту вы получите свой отменный, прекрасный кофе.
И уже подавала с наклоном головы полную пробирку.
-- Я боялся, что пришлют этого... карликового самца, --
проговорил с улыбкой академик.
Карликовым самцом здесь называли часто приезжавшего в
институт Саула Брузжака, "левую руку" академика Рядно, за его
маленький рост и всем известную скандальную связь со студенткой
-- рослой, тяжелого сложения девицей.
-- Эта Шамкова, она, по-моему, уже аспирант. Саул ее
двигает, -- сообщила Вонлярлярская.
-- Она у меня, -- пробормотал, хмурясь, Стригалев. -- Не
знаю, что из нее получится.
-- Дивны божий дела! -- проговорил профессор. -- Известно,
что у некоторых пауков, где замечена карликовость самцов, самки
пожирают своих супругов... По миновании надобности...
-- Ну, Саула не очень-то сожрешь, -- заметил академик.
-- То, что Рядно прислал этого Дежкина, надо еще
осмыслить, -- проговорил профессор.
-- Он был у меня вчера, -- сказал Светозар Алексеевич. --
Он далеко не дурачок. Довольно тонок и правильно реагирует...
Очень хорошо улыбается. Говорит, открыл ключ к пониманию добра
и зла. Правда, развивать не стал...
-- Эритис сикут дии, сциентес бонум эт малюм, -- сказал,
кряхтя, Вонлярлярский.
-- Переведите, пожалуйста, -- попросила Лена.
-- Станете яко боги -- будете ведать добро и зло.
-- Это змий сказал, надо не забывать, если даже говоришь о
человеке, который открыл ключ к пониманию добра и зла, -- слабо
улыбнулся Стригалев, показав стальные зубы. -- А вы-то, Стефан
Игнатьевич, что это вы парадную форму надели? Новый костюм,
бантик...
-- Оделся в чистое, -- сказал Вонлярлярский. -- По
морскому правилу.
-- Чтоб идти ко дну? -- спросил профессор Хейфец, и все
жиденько засмеялись.
-- Паникеры, -- баском сказала Вонлярлярская.
-- Я не закончил, -- проговорил академик Посошков. -- Он
не дурачок, но в правоте уверен железно.
-- Если не дурак -- значит, у него есть какая-то сложная
собственная концепция лысенковской галиматьи, -- профессор
покачал головой. -- Значит, он раб этой доктрины. Приехал к нам
помочь... Излечить от заблуждения, вернуть в лоно...
-- С христианской любовью, без кровопролития,
спасительным, все исцеляющим огнем, -- сказал Вонлярлярский.
-- Каяться не буду, -- тихо проревел профессор. --
Санбенито не надену.
-- И зря, -- заметил академик, мягко сверкнув глазами. --
Сейчас не пятнадцатый век.
-- Как понять? -- профессор обернулся к нему. И тут все
затихли. В дверь негромко стучали. Раздались четыре мерных
удара. Лена взглянула на профессора, тот кивнул, и она
повернула в массивной двери тяжелый старинный ключ. Вошел Федор
Иванович Дежкин -- явно с каким-то важным делом.
-- Легок на помине, -- сказал он, оглядывая всех. --
Поклон уважаемой конференции. Простите, я должен сделать
заявление. Можно? Вы не приглашали на это заседание ни меня, ни
моего старшего коллегу Василия Степановича Цвяха. Тем не менее,
мы против своей воли оказались среди вас, хотя и без права
голоса. У вас здесь перегородка... фанерная, по-моему...
А мы там бумаги листаем, уже часа полтора. Я уполномочен
сказать вам, что у нас нет дурных намерений, что пользоваться
вашими промахами мы не хотим.
-- Давайте представимся, -- сказал академик Посошков,
поднимаясь из своего кресла, изящный, как юноша, в своем
темно-брусничном костюме. -- Это профессор Натан Михайлович
Хейфец. Это кандидат Федор Иванович Дежкин, в прошлом наш
студент. Это наш завлаб -- генетик и селекционер Иван Ильич
Стригалев, доцент, доктор наук...
Громоздкий и худой, как дикарь, Стригалев распрямился,
словно выбираясь из клетки, и показал стальные зубы, и что-то
толкнуло Федора Ивановича. Он уже видел когда-то давно такое
измятое лицо и стальные зубы у одного геолога...
-- Иван Ильич, -- сказал Стригалев. -- Доктор, только не
утвержденный.
-- Это Леночка Блажко, кандидат...
-- Тоже не утвержденный, -- отозвалась Лена с улыбкой и
полупоклоном.
-- А это наши цитологи...
И сразу поднялся навстречу новому человеку чистенький
старичок с пестрым бантом на шее -- вчерашний синий бегун.
-- Торквемада... -- шепнул ему Федор Иванович.
-- Ваше преосвященство... -- чуть слышно пробормотал бегун
с еле заметным поклоном, как бы приложившись к руке Федора
Ивановича. Тут же он выпрямился и громко назвал себя: --
Вонлярлярский, Стефан Игнатьевич. Как это я мог не узнать
своего студента?
-- Леночка, кофе гостю, -- сказал академик. А Леночка уже
несла полную пробирку, и жесты ее, как иероглифы, которые Федор
Иванович сразу прочитал, говорили: хоть вы и ревизор, я вас
нисколько не боюсь и даже полна любопытства.
-- Такая у нас кофейная посуда, -- сказал академик.
-- Я примерно догадываюсь, что это за посуда, -- Федор
Иванович принял от Лены кофе, еле сдержав ухмылку. -- Она у
вас, конечно, носит ритуальный характер...
Как раз в это время маленькая искорка плавно опускалась
перед ним и, наконец, села ему на мизинец.
Это была мушка-дрозофила -- знаменитый объект изучения у
морганистов. Она несколько раз раскрыла крылышки и сложила,
пробежала вправо, пробежала влево и исчезла.
-- Кажется, дрозофила меланогастер, -- сказал Федор
Иванович. -- Правда, я не очень в этом...
-- Фруктовая мушка, могла запросто с улицы прилететь,
сейчас лето, -- небрежно заметил Стригалев.
-- Мне показалось... у нее были красные глаза, -- возразил
с улыбкой Федор Иванович. -- Я читал Добржанского.
-- Составим акт? -- угрожающе-устало сказал профессор
Хейфец.
-- Уж и акт! Однако у мушки был такой же вызывающий вид.
Она заодно с вами!
-- Вся природа заодно с нами, -- сказал профессор. Он уже
лез на вилы.
Академик подошел к нему, положил руку на плечо.
-- Натан Михайлович, не забывайте, вы лежите в обороне.
-- Кто лежит в обороне? -- раздался зычный голос от двери.
Там стояла невысокая тяжеловесная женщина с тройным блинчатым
подбородком, как бы в тройном ожерелье, да еще с двумя нитками
красных крупных бус. -- Это вы в обороне? Федор Иваныч! Дай-ка,
посмотрю, чем они тебя поят. Это же пробирка, в которой
формальные генетики разводят своих мух! Ничего, пей, этим нас
не проймешь! Так кто лежит в обороне?
-- Анна Богумиловна, теперь, когда вы пришли, уж, наверно,
мы зароемся все в землю, -- сказал профессор Хейфец.
-- Федор Иваныч! Светозар Алексеевич! Какая же это
оборона! Зачем они повесили портрет нашего президента с
ветвистой пшеницей, когда знают, что у академика с нею
неприятности?
-- А вот зачем, -- ответил профессор. -- Открыто
критиковать вас нельзя. Так пусть ваши собственные позы, слова
и дела будут вам критикой. Не хватает еще, чтобы мы за вас
думали, как оберечь вас от позора.
Федор Иванович покраснел.
-- Неужели вы так твердо уверены в своем?
-- Да нет, свое-то мы знаем пока очень слабо. Мы хорошо,
прекрасно знаем ваше. Оно было актуально двести лет назад.
Когда смотрели не в микроскоп, а в линзу Левенгука.
-- Тогда и мне придется высказать свою точку зрения. Мне
кажется, что ваша наука идет на ощупь от факта к факту, как
бурят землю геологи. Все глубже и глубже. Вам кажется, что
скважина идет прямо, а ее повело куда-то в сторону. В какую
сторону повело, повело ли вообще -- не знаете. Знай бурите,
думаете, что прямо.
-- Ну, сейчас так не бурят.
-- Вы как раз так и бурите. Наставляете звено за звеном и
последовательно бурите. А мы...
-- Диалектически? Скачкообразно?
-- Натан Михайлович! Запрещенный прием!
-- А ваш художественный образ?
-- Это я в пылу. А в общем-то я даже могу вам показать все
наше расписание ревизии наперед. Завтра, например, я приду к
Ивану Ильичу, буду смотреть его журнал и работы. Вам остаются
сутки на подготовку. Если бы наши отношения строились не на
товарищеских началах, я бы этого не сказал. Это я к тому, что
нам с вами надо оставить эти взаимные подковырки.
-- Что же касается нашей науки, -- забасила Анна
Богумиловна, -- она совсем на других основах... Мы перекидываем
мосты. Опираемся на диалектику, которая является наукой
универсальной и дает нам законы движения всего сущего в
материальном мире. Мы строим по имеющимся точкам фигуру и
находим те точки, которые еще не известны. Они могут быть очень
далеко впереди. Практики получат пшеницу...
-- Анна Богумиловна, ветвистую, -- как бы умирая,
пролепетал профессор.
-- Пшеницу, -- поддержал ее Федор Иванович. -- А ваша
наука будет заполнять частные пробелы. Как в каркасном доме --
уже сделана крыша, а проемы еще заполняются кирпичом.
-- Ваш академик нас лучше назвал -- трофейной командой.
Профессор теперь устало полулежал, навалившись на свой
стол. Когда зашла речь о диалектике, он сразу поник, утратил
интерес к спору. Светозар Алексеевич, закинувшись назад, словно
любовался своим бывшим учеником и перебирал сухими пальцами на
подлокотнике.
-- Ваше преосвященство, дайте знамение, -- негромко, но
все же внятно сказал Вонлярлярский, и лицо его, похожее на
увядший, подсыхающий плод, осклабилось. Он перешел черту, и это
задело Федора Ивановича.
-- Знамение получите, получите. В надлежащее... -- он тут
же почувствовал, что сказал что-то очень двусмысленное и
скверное. Запнувшись, он покраснел и отчетливо заявил: -- Все,
что я сейчас здесь наговорил -- глупость, плод запальчивости.
Все слова беру назад и прошу у всех прощения. И еще одну
пробирку кофе.
Сказав это, он просяще улыбнулся. И все вокруг примолкли,
увидев, как вдруг необыкновенно похорошело его лицо. Оно не
было гладким, даже производило впечатление жесткой суровости.
Может быть, поэтому нечастые его улыбки радовали собеседника,
как долгожданные просветы, паузы для отдыха. Ему не раз
говорили об этом свойстве его улыбки, и, боясь как бы она не
стала чарующей и фальшивой, боясь начать пользоваться этим
своим несчастным даром, он совсем почти не улыбался, держал
себя под контролем.
-- Конечно, такая полемика мало помогает выяснению истины,
-- сказал смущенно Вонлярлярский, оглянувшись на Анну
Богумиловну. -- А если посмотреть на нашу работу с позиции
контенанса, все в этой комнате -- последовательные в своей
основе мичуринцы.
Короткий смешок подбросил профессора, полулежавшего на
столе. Натан Михайлович радостно посмотрел на украшенный
сложным пробором затылок Вонлярлярского.
-- Кроме меня, -- раздельно проговорил он. -- Такой
контенанс меня не устраивает.
-- Пойдем отсюда, -- заколыхалась Анна Богумиловна, таща
Дежкина к двери. Он оглядывался, разводил руками. -- Пойдем,
пойдем! Надо работать, они заморят тебя своим контенансом. Ты
же обещал смотреть мою пшеницу! Я же -- Побияхо, Анна
Богумиловна, ты забыл меня?
И пришлось комиссии идти в ее комнатку на втором этаже,
уставленную снопами, пахнущую, как овин после сбора урожая.
Василий Степанович Цвях -- седой, весь мускулистый, твердый,
больно стиснул в коридоре руку Федора Ивановича.
-- Молодец. Я все слышал. С ходу между глаз им врезал!
Но чего-то не договорил. Посмотрел, пожевал губами и сам
себя пресек.
А в кабинете долго стояла остывающая тишина. Потом
профессор Хейфец, устало охнув, вышел из-за стола, головой
вперед протопал к двери. Были слышны его шаги в коридоре -- он
заглянул в соседнюю комнату, отгороженную фанерой. Вернувшись,
запер дверь.
-- Он, по-моему, порядочный человек. В первый раз встречаю
у лысенковцев. Светозар Алексеевич, что может делать у них
такой лыцарь? Диву даюсь...
-- Он еще студентом такой был, -- сказал академик.
-- Мне он тоже нравится, -- проговорил Стригалев.
-- В том-то и беда, -- продолжал профессор. -- Мне он
кажется страшно опасным. Такие вот святые монахи и были
главными сжигателями. И винить нельзя -- святые побуждения!
-- Это верно, монах, -- вздохнул Вонлярлярский. --
Доминиканский монах, подпоясанный веревкой. Вместо веревки --
ковбойка...
-- Нашу бы Леночку прикомандировать, -- сказал профессор.
-- Чтобы пококетничала с ним. Чтоб узнала, когда нам, как
говорится, собирать сухари...
-- Ну уж вам-то и сухари... -- бросил с места Стригалев.
-- А вы, Иван Ильич, готовьтесь. У вас ведь есть еще ночь.
-- А что готовиться. У меня прививки. Все делаю, как велит
корифей. И результаты те же... Все засмеялись.
-- Конечно, развязать ему язычок -- это было бы хорошо, --
сказал профессор, и все посмотрели на Лену.
Она, склонив набок голову, грела колбу с кофе. "Да, я
слышу, слышу", -- говорила ее поза.
Часа в четыре дня Федор Иванович и его "главный" --
Василий Степанович Цвях, сильно уставшие от своей контрольной
деятельности, подходили к двухэтажному, такому же розовому, как
и остальные, кирпичному зданию. Здесь жили работники института,
а на первом этаже среди стен метровой толщины членам комиссии
была отведена сводчатая келья. Ревизоры из Москвы прошли между
домами и многочисленными сараями к сильно осевшему в землю
каменному крыльцу. Около крыльца, на земле, стоял кубический
каркас из планок, обтянутый проволочной сеткой. Там, сбившись в
кучу, о чем-то азартно хлопотали десятка два грязно-белых
цыплят. Над клеткой склонилась уборщица тетя Поля.
-- Что делают, что делают, шпана окаянная! -- запричитала
она, увидев своих гостей. -- Ну, прямо как люди!
-- Что случилось? -- спросил Василий Степанович как
старший в комиссии.
-- А вот, посмотри сам, что делают. От роду два месяца, а
уже кровь им живая нужна. Ну прямо как люди. Кыш-ш!
Стая разлетелась по клетке, хлопая крыльями, и Федор
Иванович увидел блюдце и около него увядшего цыпленка с
окровавленной головой.
-- Гребешок у него клюют. Сейчас вот заберу этого -- так
нового ведь найдут! Безобидная, называется, птица...
-- Действительно, -- удивился Цвях. Впрочем, его заботили
более важные вещи, и, остановившись на крыльце, он вдруг
сказал: -- Хоть она и доктор наук, эта Побияхо, а в пшеницу ее
я не верю. Что-то быстро очень она переделала свою яровую в
озимую.
-- Но пшеница хороша, -- заметил Федор Иванович.
В комнате Цвях, тряхнув одной и второй ногами, ловко
сбросил ботинки и с удовольствием растянулся на своей койке.
Федор Иванович раскрыл перед ним свой огромный потертый
портфель, полный длинных папирос, и разъяснил, что он сам
набивает гильзы, потому что любит особую смесь табака, туда
входят некоторые известные ему травы, в том числе и мелилотус
оффициналис. Узнав, что это обыкновенный донник, Цвях сказал:
-- Я предпочитаю "Прибой". Но попробую. Они оба задымили.
Федор Иванович, прежде чем лечь, подошел к телефону -- его
привлек обрывок бумаги с крупными каракулями: "Туманова ишо
позвонить".
Минут через сорок телефон зазвонил. Низкий, полный женский
голос, торжествуя, пропел:
-- Это ты, пропащий? Паралик тебя расшиби! Приехал еще
позавчера, и носу...
-- Антонина Проко-офьевна! -- закричал Федор Иванович,
приседая от радости. -- Антонина Прокофьевна!
-- Постригся, говорят, в монахи, получил звание кандидата,
такие перемены, а чтоб старым друзьям ручку...
-- Антонина Прокофьевна!
-- ...ручку чтоб, всю в перстнях, пахнущую сандаловым
деревом, без очереди протянуть для поцелуя старым друзьям...
-- Я сегодня же...
-- Почему я тебе и звоню. Сегодня в моей хате сборище.
Чуешь? В семь! Будет хорошая компания, приходи. В семь, не
забудь. Лучше, если придешь в полшестого. Чтоб мы могли
поговорить.
-- Только я не один...
-- Знаю. Товарищу Цвяху скажи, чтоб тоже приходил. В семь.
А сам в полшестого. Будет и дядик Борик. Посидим втроем...
Это звонила Туманова, в прошлом артистка оперетты.
Когда-то она начала было выходить в знаменитости, но
непредвиденные обстоятельства изменили всю ее жизнь, и теперь
почти пятнадцать лет она лежала с параличом обеих ног,
зарабатывая статьями в газетах и журналах.
-- Идем сегодня в интересное место, -- сказал Федор
Иванович своему товарищу.
К половине шестого он, побродив по городским улицам,
застроенным двух- и трехэтажными старинными домами, вступил в
кварталы Соцгорода с его одинаковыми пятиэтажными зданиями,
сложенными из серого силикатного кирпича. Он нашел нужный дом,
поднялся на третий этаж и у темной двери нажал кнопку звонка.
Из-за сетки, закрывающей круглый зев в двери, раздался знакомый
поющий радиоголос:
-- Это ты-и-и?
-- Это я, -- сказал он.
Последовал железный щелчок, и дверь отошла. Он шагнул в
коридор. Две старухи молча застыли у входа на кухню, как два
темных куста с, опущенными ветвями. Он пересек узкую комнату и,
миновав никелированное кресло на велосипедных колесах, вошел в
квадратную, светлую. Зеленый волнистый попугайчик тут же,
порхнув, сел к нему на плечо.
Туманова полулежала на высокой кровати черного дерева
среди нескольких больших подушек. Хорошо расчесанные старухами
черные, как бы дымящиеся волосы тремя черными реками
разбегались по розовым и белым с кружевами подушечным холмам.
На белом, утратившем упругость, мучнистом лице, на дерзко-алых
губах постоянно жила насмешка над судьбой. В коричневатых тенях
укрывались, приветливо сияли черные глаза.
Федор Иванович поцеловал ее в щеку и в висок. Наклоняясь,
он увидел в ее волосах знакомую платиновую веточку ландыша с
бриллиантовыми крупными продолговатыми цветками. Когда-то
цветков было восемь, и все бриллианты были разных оттенков.
Баснословная драгоценность подтаяла за эти семь лет -- осталось
только пять бриллиантовых цветков -- белый, фиолетовый,
розовый, зеленоватый и желтый. На месте остальных висели пустые
платиновые чашечки.
-- Куда же три алмаза дела? -- спросил Федор Иванович
нарочно грубым тоном. -- Там же был и черный...
-- Бы-ыл, бы-ыл! -- ответила она таким же грубоватым тоном
курящей фронтовички. -- Целая исто-рия! Мой мужик-то, душа из
него вон... Изменщик оказался... Жени-ился!
Есть у некоторых врачей манера говорить с больными --
громкий голос, бодрый тон, шутки. Мол, ничего страшного не
случилось. А тут больная, да еще сильно обиженная разговаривала
со здоровым человеком таким же докторским веселым тоном, чтобы,
чего доброго, не вздумали ее жалеть...
-- Женился, паразит! Мужичья природа. Она завсегда свое
возьмет! А уж кого облюбовал, ты бы посмотрел. В серьгах... Так
я ему свадебный подарок. Машину купила. Мужичье и есть мужичье,
машину любят больше, чем жену! Ну раз так -- получи... Два
камушка ушло. А потом родилась кроха, еще один продала. Крохе
на зубок, хи-хи!
-- Ты мне про него раньше не говорила.
-- А что было говорить? Был счастливый брак.
-- Он здешний?
-- Здешний. Каждый день в окно могу любоваться, как на
работу идет.
-- Тоже Туманов?
-- Не-е, я не стала брать его фамилие, -- она любила такой
стиль разговора. -- Потому как фамилие его мне не заправилось.
Самодельное. И вообще, он был порядочный мерзавец.
-- А что же ты...
-- Такая вот была. Как розовая глина мягка под любящей
рукой. Мне нельзя было делать аборт, потому как у меня после
трамвайной катастрофы... Я говорила тебе? Ведь пятнадцать лет
назад я угодила, меня угораздило, Федяка, в настоящую
катастрофу. У-у! С жертвами! После нее-то и началось -- ногу
нет-нет да и приволокну. А он вот так руку мне на коленку
кладет: делай, душенька, аборт, я тебе и доктора нашел... После
доктора этого и не встала больше. Самец он, это верно, хоть
куда. Сейчас, правда, пожух.
Они замолчали. Волнистый попугайчик хлопотал на плече у
Федора Ивановича, кланялся, шептал какие-то слова.
-- Вот так, Феденька, я и лежу. До сих пор. Сколько мы не
виделись? Семь лет? Иногда бабушки сажают меня вон в ту
мансарду, как ее дядик Борик назвал. И мы катаемся по комнатам.
Иногда и на балкон выезжаем. Я тут стала, Феденька, со скуки
вейсманизм-морганизм изучать. Распроклятого Томаса Моргана
достала.
-- Не страшно?
-- А что бояться? С меня, с инвалиды безногой, что
возьмешь? Посадить захочешь -- так надо же ухаживать! Я и так
уже сижу... И Лысенку вашего тоже штудирую. "Клетки мяса",
"клетки сала". Мне кажется, ваши враги ближе к существу.
Смотри, не напори ерунды...
-- Где же ты Моргана добыла?
-- Это я буду отвечать на страшном суде. А тебе, Федяка,
если и скажу, то когда-нибудь потом. Когда будешь без
юридических полномочий.
Тут в комнате повис райский звук -- будто ударили
карандашом по хрустальной посудине. Туманова сунула руку под
подушку. Рука у нее была полная, красивая... Вытащила микрофон
на шнуре.
-- Дядик Борик? -- пропела она. -- О-о! Вы даже вдво-ем!
Стефан Игнатьевич! Милости просим, тут вас ждут.
Оба вошли, разгоряченные спором, и за ними, как тень,
Вонлярлярская. Стефан Игнатьевич поцеловал ручку Тумановой и,
запустив палец за бантик на шее, покрутив гладко причесанной
лысоватой головой, не разгибаясь -- снизу -- пустил своему
оппоненту шпильку:
-- Может быть, где-нибудь зарыт под землей платиновый
эталон добра? Что такое добро? Что такое зло? Дайте сначала
дефиницию!
-- Мы с вами сейчас будем спорить, а Учитель выставит нам
отметку, -- сказал высоченный Борис Николаевич, с плутоватым и
добрым, длинным, как у борзой, лицом. При этом он радостно
кивал, здороваясь с Федором Ивановичем, ловя его руку. Он снял
свою инженерскую фуражку с кокардой и бережно положил ее на
полку с книгами. -- Пока мы шли, Федор Иванович, я вспомнил
ваше историческое доказательство и уложил его на лопатки. Вот
этого. Только ему мало оказалось. Видать, ничего не понял.
Давай ему дефиницию. Вот ответьте, Стефан Игнатьевич, нужно
спасать тонущего?
-- Нужно. Ну и что? -- старенький Вонлярлярский со вздохом
облегчения упал на стул. Уселся и дядик Борик, перекинул ногу
через колено, и Федору Ивановичу показалось, что одна нога
инженера дважды, как тряпка, сплелась вокруг другой.
-- А может быть, не нужно? -- дядик Борик обнажил беззубые
десны.
-- Ближе к делу! Ну и что?
-- А почему нужно?
-- Не знаю.
-- Вот когда вы мне дадите дефиницию, почему нужно,
спасать, я вам дам вашу дефиницию -- что такое добро.
-- Почему, можно и раньше дать, -- спокойно сказал Федор
Иванович. -- Только нужно -- как яблоню выкапывают -- подходить
к стволу, начиная с самых тонких корешков. Вот скажите -- вы
признаете, что страдание абсолютно?
-- С этим, пожалуй, согласиться можно, -- Вонлярлярский
наклонил голову, будто пробуя что-то на вкус. -- Да, я
согласен.
-- Можно мне? -- капризничая, вмешалась Туманова. --
Феденька, а если мне нравится, чтоб болело?
-- Тогда это не будет страдание! Это будет наслаждение! Ты
не путай -- причины страдания -- да, могут быть разными. Но
само страдание есть страдание. Оно не может нравиться.
-- Я с вами согласен. И даже чувствую, куда вы хотите нас
привести.
-- Чувствуете, но не то, Стефан Игнатьевич. Вот на вас
падает кирпич и причиняет страдание. Что это?
-- Зло...
-- Вот и неверно. Разве камень может быть злым? Разве в
Библии не сказано -- не обижайся на камень, о который ты
споткнулся? Камень, гвоздь в ботинке -- это безразличные
обстоятельства, причиняющие вам страдание. И только. А вот если
я желаю причинить вам муку и бросаю в вас камень. Как суд
назовет этот поступок? Зло-намеренным! Значит, зло -- это
качество моего намерения, если я хочу причинить вам страдание.
Вот вам дефиниция.
-- А если я, намереваясь причинить страдание, хочу через
это страдание излечить человека? -- спросила Туманова.
-- Ну, хитра! Все зависит именно от того, чего ты на самом
деле хочешь: излечить или причинить страдание. Чего ты
действительно хочешь, таково и твое намерение. Может, ты злая и
хочешь, чтоб я страдал, а разговоры о лечении -- маскировка.
-- Феденька, я все поняла.
Борис Николаевич, как ученик, поднял руку.
-- А если я хочу вам, Стефан Игнатьевич, доставить
приятность -- понимаете? То качество такого моего намерения --
добро. -- Тут он слегка поклонился сначала Тумановой, а потом,
подчеркнуто, -- Вонлярлярскому.---Та же самая дефиниция, но со
знаком плюс.
-- Дядик Борик у нас отличник. Ему -- пять с плюсом, --
положил Федор Иванович резолюцию. -- Но я, товарищи, не устаю
удивляться, откуда эти разговоры об относительности? Ведь
доброта и злоба иногда потребляются в чистом виде! Когда мне
говорят
доброе слово, не дающее ничего полезного для моего
кошелька, я ничего не получаю! Ничего, кроме ощущения счастья!
То же и со злом. Поймаешь взгляд, адресованный тебе, полный
ненависти, и страдаешь. И так было три тысячи лет назад...
-- Самый настоящий диспут! -- воскликнула Антонина
Прокофьевна. -- Ты сейчас это все придумал?
-- Семь лет носил. Нет, больше. Лет пятнадцать. С тех пор
как сотворил свое первое дело, причинившее хорошему человеку
серьезное страдание.
Опять в комнате повис поющий звук.
-- Леночка! -- радостно, но все же по-докторски
воскликнула Антонина Прокофьевна. -- Давай, дава-ай! Скорей к
нам! Охо-хо! Гость повалил!
Вошла Лена Блажко. На ней было сине-черное с мелким белым
горошком платье. Вязаную кофту она уже сняла и держала в руке.
Потом повернулась и бросила ее на спинку кровати. При этом
свободном повороте она будто разделилась на две части --
настолько тонким оказался перехват. "Если обнять, -- подумал
Федор Иванович, -- обязательно коснешься пальцами своей груди,
круг замкнется".
А она, как бы в ответ, повернулась к нему и посмотрела
очень строго сквозь большие очки.
-- Здравствуйте, -- сказал Федор Иванович, смутившись.
-- Здравствуйте, -- ответил высоко над ним мужской голос.
Оказывается, сейчас же за нею вошел Стригалев. Он был на
этот раз в малиновом свитере, глухо охватывающем тонкую
кадыкастую шею. А седоватые вихры так и не причесал с утра.
-- О чем гутарили? -- спросил он, навалившись плечом на
косяк двери.
-- Разговор, Ванюша, был интересный, -- сказала Туманова.
-- Жаль, тебя не было. О добре и зле. Кстати, Феденька, у тебя
ведь было еще историческое доказательство. Давай-ка его нам!
-- Он доказывает, что добро и зло безвариантны, --
задумчиво проговорил Вонлярлярский.
-- Но ведь это верно! -- воскликнула Туманова чуть громче,
чем надо. -- Если спас человека -- почему спасший ходит
кандибобером? Он открыл в себе нечто! Даже если нельзя никому
рассказать -- все равно!
-- Мне кажется, -- осторожно заметил Вонлярлярский, -- он
ходит, как вы сказали, кандибобером, потому что в доброте есть
элемент эгоизма. Добрым поступком человек прежде всего
удовлетворяет свою потребность в специфическом, остром
наслаждении...
-- Не то, -- сказал Федор Иванович, почему-то темнея
лицом. -- Добро -- страдание. Иногда труднопереносимое.
Все умолкли, Вонлярлярский легонько хихикнул. Стригалев
округлил глаза и выразительно повернул голову, словно наставил
ухо.
-- Потому что добрый порыв чувствуешь главным образом
тогда, когда видишь чужое страдание. Или предчувствуешь. И
рвешься помочь. А почему рвешься? Да потому, что чужое
страдание невыносимо. Невозможно смотреть. Когда мне в
медсанбате сестра перевязывала рану, знаете, какое лицо у нее
было... Такая была написана боль... Вот примерно так. А
приятное ощущение возникает уже потом, когда все сделано. Когда
спас и сам не утонул. Тут уж и кандибобером пройдешься! Так что
никакого эгоизма в добрых делах нет, Стефан Игнатьевич. Если
есть, это не добрые дела.
После некоторого общего молчания Туманова захлопала в
ладоши, сверкая перстнями, и объявила:
-- Ладно, хватит страданий! Ты, Феденька, идешь на кухню,
там бабушки дадут тебе самовар. А остальные мальчики выдвинут
на середину стол.
Самовар был из красной меди, весь в вертикальных желобках,
он сверкал и шумел. Ручка крана была как петушиный гребень, вся
медно-кружевная, особенная, чтобы открыть кран, ее надо было не
повернуть, а опустить вниз. Федор Иванович принес самовар и
утвердил на столе, который уже накрыли скатертью. Лена ставила
стаканы и блюдца. Сев в сторонке, Федор Иванович иногда хмуро
посматривал на нее. Он приметил, что у нее красивые темные, но
не черные волосы, гладко начесаны на уши и заплетены сзади в
хитрый лапоток. Карие глаза опять посмотрели на него в упор
через очки. Еще приметил он ее широкие честные брови. "Она,
должно быть, на редкость чистая душой, что ни подумает -- сразу
выдает движением", -- такая мысль вдруг пришла ему в голову.
Заметил он и чувственную пухлинку маленького розового рта. Но
тут же увидел бритвенное движение губ и переносицы, отвергающее
плоть. И подумал: "Ишь, какая..."
-- Что-то стаканы трескаются, -- сказал дядик Борик. И за
столом он был выше всех на голову. -- Давайте, Леночка, налейте
мне, а я загадаю, пустят меня за границу на конгресс или нет.
Все весело зашумели.
-- Сейчас все полезут гадать, -- Стригалев покачал
головой. -- Давайте, Леночка, наливайте мне тоже. Загадаю:
утвердят мне докторскую степень?
В тишине запела струя кипятка. Стаканы не лопались.
-- Не утвердят, -- сказал Стригалев.
-- Паразиты, -- поддержала его Туманова.
-- А вы будете гадать? -- спросила Лена Федора Ивановича.
-- Я не верю в судьбу. Еще одно разочарование...
-- А во что вы верите?
-- Ни во что не верю. Впрочем, налейте, загадаю одну
штуку. В виде исключения.
-- И что вы загадали? -- спросил Вонлярлярский.
-- Тайна.
"Если лопнет стакан, то, что мне кажется, -- правда, и я
на ней женюсь", -- загадал Федор Иванович.
-- Я тоже загадала на этот стакан, -- сказала Лена и
опустила кружевной гребень крана. Заклокотал, заиграл в стакане
кипяток.
Все молчали. Подождав -- может быть, лопнет, -- Лена,
наконец, подвинула стакан на блюдце Федору Ивановичу и
торжествующе улыбнулась -- словно знала все. Он шевельнул
бровью и, несколько разочарованный, принял свой чай.
-- Нальем теперь мне, -- сказала Туманова. Тут-то и
раздался выстрел. Кому-то повезло с гаданием. Федор Иванович
огляделся по сторонам, ища счастливца, и вдруг взвыл от ожога
-- это его собственный стакан лопнул, кипяток вытек на блюдце и
промочил его брюки. Стакан целиком отделился от донышка.
-- Ничего себе, цена! -- шипел от боли счастливый Федор
Иванович. -- Заглянул, называется, в будущее!
Лена смотрела на него строго. "Что-то подозрительное ты
загадал", -- говорило ее лицо.
"Неужели и я так говорю лицом и глазами, и она читает!" --
подумал Федор Иванович.
-- Федя, у тебя обязательно сбудется, -- сказала Туманова.
-- Это тебе говорит квалифицированная гадалка. Но приготовься.
Будет страдание.
-- Так как же у вас все-таки обстоит с верой? -- спросил
Стригалев, глядя в свой стакан.
-- Есть, Иван Ильич, три вида отношения к будущему и к
настоящему, -- с такой же серьезностью сказал Федор Иванович,
выставляя вперед три пальца. -- Первое -- знание, -- он загнул
первый палец, -- основывается на достаточных и достоверных
данных. Второе -- надежда. Основывается тоже на достоверных
данных. Но недостаточных. Наконец, третье, что нас сейчас
интересует -- вера. Это отношение, которое основывается на
данных недостаточных и недостоверных. Вера по своему смыслу
исключает себя.
Сказав это, он нечаянно взглянул в сторону Вонлярлярского.
Тот пристально изучал его. И тут же, немного запоздав, опустил
глаза. Чтобы не смущать его, Федор Иванович отвернулся и
встретил серьезный, несколько угрюмый взгляд Стригалева. И этот
опустил задрожавшие веки. "Они все боятся меня", -- подумал
Федор Иванович и отвел глаза. И прямо наткнулся на строгий,
внимательный взгляд Лены сквозь очки. Похоже, весь этот вечер
Туманова устроила по их заказу -- чтоб они "на нейтральной
почве" могли присмотреться к Торквемаде. И дядик Борик потому
сел рядом и даже иногда приобнимал его -- он знал все и хотел
поддержать Учителя.
Опять прозвучал хрустальный сигнал.
Это был Василий Степанович Цвях в своем командировочном
темном и несвежем костюме, краснолицый, мускулистый и седой. Он
появился в двери и окинул общество доброжелательным взглядом.
Увидел Туманову, пронес свои желтоватые седины к ней,
представился и, кланяясь, попятился к двери.
-- Извиняюсь, -- сказал он, вежливо дернувшись. -- Я
прервал вашу беседу.
-- Васи-илий Степанович! -- пропела Туманова баском. -- С
вашим участием она потечет еще веселей! Вот кого мы сейчас
спросим. Вы не слышали нашего спора. Как вы считаете, Василий
Степанович, может быть в добре заключено страдание?
-- В добре? Вполне. Это была самая любимая тема моего
отца. Я запомнил с его слов несколько цитаток. Одна как раз
сюда подходит. "Сии, облеченные в белые одежды, -- кто они и
откуда пришли?" -- Тут Цвях поднял палец. -- "Они пришли от
великой скорби".
-- Ого! -- почти испуганно сказал Стригалев. -- Это он сам
сочинял такие вещи?
-- Такие вещи не сочиняют, -- сказал Василий Степанович с
чувством спокойного превосходства. -- Их берут из жизни,
записывают... И текст сразу становится классическим трудом. Это
Иоанн Богослов, был такой мыслитель. Ваш вопрос занимал людей
еще тыщу лет назад.
Наступило долгое молчание.
-- Василий Степанович... -- осторожно проговорила Лена. --
Мы тут гадали. Хотите погадать?
-- Никогда не гадаю. Даже в шутку.
-- Не верите в судьбу, а? -- хитро подсказала Туманова.
-- Вообще ни во что, -- был скромный ответ с потупленными
глазами. Федор Иванович удивленно на него посмотрел.
-- Позвольте, но когда-нибудь вы верили? Кому-нибудь... --
осведомился Вонлярлярский, трясясь от старости и изумления.
-- Когда-то... Когда совсем не думал. Тут или думай, или
верь.... Но, товарищи, у каждого накапливается опыт. И у меня,
значит, это самое...
-- Еще один неверящий! -- Туманова захлопала в ладоши. --
И вы с нами поделитесь?
-- А что делиться, дело простое, -- Василий Степанович
прошел к столу, уселся и хозяйским движением руки попросил себе
чаю. Лена ответила чуть заметным наклоном головы.
-- Я могу позволить себе верить только на основе личного
опыта, -- сказал Цвях, принимая от нее стакан. -- Личного
опыта, который, к примеру, говорит:
"Дед Тимофей всегда верно предсказывает погоду". Здесь я
доверяюсь своему опыту и получается уже не вера -- а почитай
что знание. А когда говорить про погоду берется неизвестный мне
человек, тут я могу только притвориться для вежливости. Стало
быть, никакой веры. Никаких призраков.
-- Простите, простите... -- послышался голос
Вонлярлярского. Эти мысли для него были новы, и он странным
образом крутил головой, чтобы они улеглись как надо. --
Простите, -- сказал он, -- как же я могу жить в семье, если
"никакой веры"?
-- А зачем верить? Ты ведь знаешь, что они тебя не
обманут. Простите, я хотел сказать, вы знаете. Так это же
лучше, чем говорить им: "Я допускаю, что вы меня не обманете, я
верю вам". Особенно, если с затяжечкой такой скажу. Нет! Я знаю
вас! И безо всяких там колебаний, без веры отдаю вам все свое.
Беритя! -- Иногда у Василия Степановича прорывался деревенский
акцент.
-- Ив коммунизм нельзя верить, а можно только знать? -- не
отставал Вонлярлярский, округлив глаза, крутя головой. Федор
Иванович посмотрел на него с укоризной.
-- Не можно, а нужно знать, -- ответил Цвях. -- Этим он и
отличается от религии.
-- В общем, да, конечно... А вы-то много знаете?
-- Если честно сказать, очень мало. Не имею достаточных
данных.
-- Вот видите... А говорите, верить нельзя. Как же без
веры?
-- Очень просто. То есть, вернее, сложно. Ищу данные и
буду искать, пока не найду.
-- И тут данные! Вы не сговорились с Федором Ивановичем?
-- спросил изумленный Вонлярлярский.
-- А чего сговариваться? К этому все придем. Зачем мне
верить, что "а" есть "а", если я знаю это. Зачем мне верить,
что "а" есть "б", когда я знаю, что это не так. Правда,
современная мудрость говорит... Ну, пусть докажет. Верить --
это значит передать свой суверенитет. Можно матери. Можно
другу. Можно -- испытанному авторитету. Испытанному. И все --
до определенной точки. Я верю матери, но знаю, что она
недостаточно образованна. И когда она говорит об эпилептическом
припадке: "Возьми за мизенный палец, подержи и все пройдет", --
я мягко, чтобы не обиделась, обхожу ее совет. И никому я не
поверю, кто мне скажет: "Возьми за мизенный палец". Даже если
это будет говорить самый что ни на есть... Я вычеркиваю начисто
всякую веру и отлично, товарищи, обхожусь одним знанием. А так
как я знаю, что его у меня маловато, -- тем более.
-- То есть как? -- изумился Вонлярлярский.
-- А так. Не суюсь!
-- Феденька, а почему это ты ни во что не веришь, можно
узнать?
-- Я? Тот же путь. Бывают встречи, столкновения... И
налагают печать на всю жизнь.
-- На тебе так много печатей? Видно, бедокурил в юности,
так я понимаю?
-- А кто в юности не бедокурил? -- добродушно заметил
Цвях. -- Все бедокурят.
-- Федяка, ты что-нибудь нам... Случай какой-нибудь из
опыта...
-- Расскажу, -- и Федор Иванович посмотрел на Лену: --
Пожалуйста, мне стаканчик чаю.
-- Может, мужчины хотят водочки? -- предложила Туманова.
-- Могу дать.
-- Не-е, -- Цвях отвел водку рукой. -- С водкой так не
поговоришь. Самовар! Наливайте полный самовар! Да чаю еще
заваритя!
Получив свой чай, Федор Иванович помешал в стакане
ложечкой.
-- Только это будет не та, не первая история, где добро и
зло. Ту историю я пока поберегу. А вот некоторую сказку... Про
черную собаку... -- тут он страшно на всех посмотрел и добавил:
-- ...с перебитой ногой. Черная такая была, аккуратная
собачоночка. Она была не виновата, что родилась с красивой
блестящей черной шерстью. Как будто черным лаком облитая... Не
была она виновата и в том, что люди именно черный цвет назвали
цветом проклятия и несчастья. И тайной всякой пагубы. Не серый
и не желтый какой-нибудь, а черный.
Он не спеша, чувствуя, что все заинтересовались и забыли о
своем другом интересе к нему, отпил полстакана чаю.
-- Вот так... Было это в Сибири, в тридцатом, кажется,
году. Мне было двенадцать, и родители устроили меня на лето в
деревню, к знакомому крестьянину...
-- Не мешай! -- гаркнул Вонлярлярский на жену, сбросил ее
руку со своего плеча и уставился на Федора Ивановича.
-- Ну, понятное дело, единоличник. Изба, амбар, рига.
Спали мы с хозяйским сыном в амбаре на ларе. Хозяин, помню, все
говорил о нечистой силе. Не спите в амбаре, говорит, она, в
основном, шебаршит там, где икон нет -- в амбаре да в овине.
Ходил я с ними и в поле помогать. Весело работали. Весело и
дрались с соседней деревней по праздникам. Да... Дрались-то
дрались, а вот ведьму гнать объединились. Обе деревни. Сама
ведьма жила в нашей деревне, на краю. Учительницей когда-то
была. Все ее боялись. Хозяин говорил:
ведьма как ведьма, очень просто. Чувствуете? Он так верил,
что это казалось знанием! Ведьма она и есть. Как ночь --
перекинется собакой черной и бегает по огородам, вынюхивает,
значит. А корова потом молока не дает. И не ест ничего. Не
залюбила ведьма нас, -- это хозяин говорит, -- не подвез я ей
дров. Некогда было, да и с ведьмой связываться кто захочет? Все
ему, хозяину, было ясно... Вот и отправились две деревни и мы
всей семьей. Родители, дочка -- пятый класс, сын из техникума,
шестнадцатилетний, и я, ваш покорный слуга. Чистим оба зубы
"хлородонтом", а в нечистую силу верим! Под утро вернулись с
победой. Черную собаку подняли на огородах, погнали. Наш Толя
бросил удачно палку, перебил ей переднюю ногу. На трех
ускакала. А на следующий день ведьма вышла из своей избы, мы
глядь -- а у нее рука замотана тряпкой. И на перевязи... А
потом -- через несколько дней -- ведьма исчезла куда-то. Изба
так и осталась пустая. Никто не селился. Думаю, учительница
вышла специально -- попугать дураков, посмеяться. Руку я сам
видел. Ну, а Толю я встречаю лет через восемь -- он уже в этом
районе пост занимал. В партии уже был. Я ему говорю: "А
помнишь, Толя, как ты ведьме руку перебил?". Как он смутился,
как заелозил! "Во-он, что вспомнил. Глупость то была, детство,
нечего и вспоминать". А сам оглядывается -- разговор при
публике был. Я думаю, у многих людей в жизни была такая встреча
с черной собакой. Не только у отсталых крестьян. Гонят -- и
верят, что гонят ведьму...
-- Собака и образованных навещает, -- сказала Туманова. --
Только тут собака породистая. Черненькая такая болоночка...
-- Именно, -- подтвердил Цвях. -- Тут даже дело не в
образовании, а в вытаращенных глазах. Бывает, образованный, а
глаза вытаращит раньше, чем подумает. Я помню, в тридцатых
годах прямо полосами находила на людей дурь. Безумие такое.
Вдруг начинают выискивать фашистский знак, будто бы ловко
замаскированный в простенькой и ясной картинке спичечного
коробка. Ищут -- и у всех вытаращенные глаза. И оргвыводы,
понятно, для несчастного художника. Или на обложке школьной
тетрадки вдруг высмотрят руку, протянутую к советскому гербу --
чтоб сорвать. И пошло -- шепот на закрытых собраниях, отбирают
у ребятишек тетрадки. В огонь! Знаний мало, вот и кажется
всякое. Верят! В разную чертовщину...
-- Вроде вейсманизма-морганизма, -- подсказал Стригалев.
У гостей повеселели глаза. Но Цвях этого не заметил.
-- Напомни им сейчас, кто остался жив, про тетрадки, про
спичечный коробок. "Что-о? -- закричат. -- Еще что вздумал -- в
старье копаться!"
-- Я все же до конца не удовлетворен, -- возразил
обиженный голос Вонлярлярского. -- Что же тогда нам делать с
этими прекрасными стихами: "Честь безумцу, который навеет
человечеству сон золотой"?
-- Там сказано, Стефан Игнатьевич, во-первых, "если". Если
мир дороги найти не сумеет, -- возразила Туманова. -- А мир
отыщет ее в конце концов. Я, во всяком случае, верю...
-- Не верю, а надеюсь, -- поправил ее Цвях. -- А золотой
сон -- что? Одни будут спать, а другие -- шарить у них по
карманам. Где вера, там больше всего спешат от верящего
что-нибудь получить. Авансом. Деньгами. Или подсунуть бумажку
какую-нибудь подписать. Нет, сна не нужно. Только знание.
Когда гости начали расходиться, Туманова подозвала Федора
Ивановича, потянула его к себе, зашептала.
-- Дай сюда ухо. Как тебе моя компания? Как тебе эта
девочка? Не правда ли, хороша? У нее и жених подходящий, скажу
я тебе.
-- Кто?
-- А вот стоял. Стригалев, ты с ним уже знаком. Они вместе
работают над картошкой. У него есть кличка, студенты прозвали.
Троллейбус, хи-хи-и! Ты их уж не трогай, когда начнешь свою
ревизию. Хватит с него, он ведь уже сидел. За это самое -- за
Менделя -- Моргана. И твой брат, к тому же, фронтовик. Ладно?
Поэтому, прощаясь с Леной, Федор Иванович был сух и даже
невежливым образом продолжал разговор с Цвяхом, показывая, что
очень увлечен. Это у него получилось само собой -- он не смог
бы иначе скрыть свое неожиданное страдание. Она же, держа его
руку и слегка пожимая, не отрывала глаз от его лица. Но
пришлось все же оторвать, и, надев кофту, она поспешила к
двери, за которой на лестничной площадке ее ждал этот угрюмый
Троллейбус.
Даже тот, кто хорошо знает этот город, попав на его улицы
вечером, каждый раз примечает некую особенность. Если днем
город с его преобладающими двухэтажными домами дореволюционной
постройки кажется однообразным и сонным, то с наступлением
темноты он как бы оживает. Пестрота человеческих судеб,
скрывающаяся днем в этих одинаковых грязно-желтоватых стенах,
за одинаковыми окнами, отчетливо выступает, как будто ночью-то
здесь и начинается настоящая жизнь. Вот яркий, как звезда,
свет. Как окно больничной операционной. Вот фисташковый --
будуар русалки. Вот желтое окно -- как стакан слабого чая. Вот
-- стакан вина. А вот искусственный дневной свет, мертвенный,
как в морге. Здесь прячется от суда читающих газеты
современников упорный идеалист-кибернетик. Или
вейсманист-морганист кует свои вымыслы, идущие на пользу врагам
человечества. Из тех, кто смотрел на этот город только днем,
никто, конечно, не мог подумать, что здесь может родиться и
даже прогреметь знаменитое групповое дело с участием
профессоров и студентов.
Федор Иванович и его "главный" -- Цвях медленно брели по
тускло освещенным улицам, углубленно курили и молчали. И на них
произвело впечатление живое разнообразие смеющихся и
подмигивающих окон. Они прошли добрую половину пути, когда
Василий Степанович вдруг сказал:
-- Чем больше читаю, Федя, тем больше вокруг дремучего
леса. Словно как поднимаюсь вверх над тайгой, и нет ей конца. А
там, внизу, на чистой полянке, было все так ясно! Вот мы
говорим, ругаем, насмехаемся, а она возьмет да и подтвердится.
-- Кто?
-- Кого ругаем. Лженаука...
Они прошли в молчании несколько шагов. Вдруг Василий
Степанович остановился.
-- Хошь, признаюсь, Федя? У нас за деревней, где я
родился, в поле был холм. Вроде кургана. А на нем каменный
крест. В двадцатых годах молодежь наша деревенская собралась --
накинули на этот крест веревку и сдернули его, сволокли
куда-то. Теперь он лежит, даже не знаю где. И я участвовал --
всю жизнь, считай, этим подвигом гордился. А вот теперь
маленько из истории узнал. Батый по этим местам проходил,
татары. А в курганах-то этих русские кости. Наших защитников.
Крест-то был, Федя, к делу поставлен. Видишь, чем я гордился
всю жизнь!
Они опять двинулись дальше. Цвях развел руками:
-- Куда деваться! Переучиваться? Делать все наоборот и
понимать наоборот? А будет ли толк? Стоит ли вносить этот хаос
в башку, когда для дела нужна максимальная ясность?
-- Вносишь все-таки не хаос, а ясность...
-- Так раньше тоже считали -- уж куда ясней. И новую
ясность ведь пересматривать придется, черт ее...
-- А не вносить ясность -- еще больше будет хаоса. Тогда
надо, в вашем-то случае, историю перемарывать. Вычеркивать
заслуги людей, страдания, кровь... В нормальной человеческой
душе всегда должны оставаться хоть несколько процентов ее
объема -- для сомнений. Это чтоб не было потом хаоса...
Спать ложились, не зажигая света. Разуваясь, Цвях кряхтел.
-- Да-а-а... Вот ты ревизовать приехал. Ре-ви-зо-вать!
Значит, у тебя этих процентов сомнения нет? Чего молчишь?
Василий Степанович затих, дожидаясь ответа. Но не
дождался.
-- Ты хорошо сегодня утром выступал, -- проговорил он,
почесываясь. -- Это правда, наша наука другая. Ей свойствен
наступательный характер, -- Цвях, видно, убедил себя в чем-то и
успокоился. -- Ни к чему ей эти несколько процентов в душе.
Пятая колонна сомнений. Мы опираемся на надежный фундамент.
Потому и в разговоре с "ними, это верно, ты умеешь взять нужный
тон. Убеждаешь...
-- А вот про кукушку -- вы это уже слыхали, Василий
Степанович? Что она вовсе не несет яиц, а просто скачкообразно
возникает как новый вид в яйце другой птицы... Определенного
вида... В результате условий питания... На какой же это
фундамент может опираться?
-- Слышал, слышал. Да, это высказывание и меня, пожалуй,
озадачило. Ну да... Но ведь и Иосиф Виссарионович нашего
академика не одернул. А уж Иосифу Виссарионовичу не откажешь в
знании диалектики.
Сосед затих, Федор Иванович начал согреваться под одеялом.
Он уже представил себе Елену Владимировну, как она ходит среди
людей -- чистая, слегкч приветливо кланяясь каждому, с кем
встретится глазами... Вдруг ему показалось, что в комнате
кто-то шепотом позвал:
"Вася, Вася, Вася..." Вздрогнув, он широко открыл глаза и,
поняв, в чем дело, рассмеялся. Это Василий Степанович в
раздумье чесал волосатую грудь. Потом совместил этот звук с
обширным вздохом.
-- Галстук не снял. Думаю, что мешает? Надо же, рубаху
снял, а галстук остался. Тоже когда-то был черной собакой.
Отрекались ведь от него...
Он опять почесал грудь.
-- Думаешь, я не повышаю уровень? Знаешь, чем больше
повышаешь, тем больше сомнений родится. Вот наследственное
вещество. Мы его так легко ругаем. Во всех учебниках. А в чем
же еще наследственность, как не в веществе? -- Цвях возвысил
голос, даже со слезой. -- В святом, что ли, духе? Третьего-то
места ведь нет!

III

Вот все говорят: интеллигенция! -- громко провозгласила
тетя Поля, войдя со щеткой и ведром в комнату, где легким
утренним сном спали члены комиссии.
-- Опять разоряешься, Прасковья? -- спросонок пробурчал
Василий Степанович.
-- Да еще поэт! -- тетя Поля прыснула и покачала головой.
-- Сундучок... Хотела выкинуть. Пора, думаю, пятьдесят ему лет,
если не боле. Весь растрескался, крышка болтается. Кинула за
сарай. Так этот, бородатый, в женских туфлях тут крутится. Как
Золушка. Сначала кругами ходил. Я думаю, что такое, не
студентку ли где присмотрел. Потом хвать сундучок -- да ловко
как! -- и засеменил, засеменил... Беда с вамп, с
интеллигентными!
-- Выдумывай. На что ему сундучок?
-- Он знает, на что. Пригодится. Вас сегодня когда ждать?
-- Сегодня мы ухолим в учхоз. До вечера... Они пришли в
учебное хозяйство к девяти. Пройдя ворота, Федор Иванович
увидел поле, разбитое на множество делянок. Среди делянок
двигались фигуры -- студенты и пожилые преподаватели с
раскрытыми журналами. По вспаханному краю поля в сопровождении
группы студентов ехал гусеничный трактор, волоча какую-то
сложную систему из колес и рычагов. Вдали стояли две ажурные
оранжереи. Туда и направилась комиссия.
-- Наверно, все собрались сейчас там и смотрят на нас
из-за стекол, -- сказал Цвях. -- Ждут.
-- Могло бы быть и наоборот, -- заметил Федор Иванович. --




Назад
 


Новые поступления

Украинский Зеленый Портал Рефератик создан с целью поуляризации украинской культуры и облегчения поиска учебных материалов для украинских школьников, а также студентов и аспирантов украинских ВУЗов. Все материалы, опубликованные на сайте взяты из открытых источников. Однако, следует помнить, что тексты, опубликованных работ в первую очередь принадлежат их авторам. Используя материалы, размещенные на сайте, пожалуйста, давайте ссылку на название публикации и ее автора.

281311062 (руководитель проекта)
401699789 (заказ работ)
© il.lusion,2007г.
Карта сайта
  
  
 
МЕТА - Украина. Рейтинг сайтов Союз образовательных сайтов