Солоух Сергей - Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева - Скачать бесплатно

безусловно, вес придавала определенный его словам, желанья и поступки
наполняла смыслом государственным, но в первую очередь благодаря отношениям
неформальным, приятельским, что связывали Степу и Бориса, а, проще говоря,
управляющего делами и первого секретаря, отца тогдашнего Юносибирской
области, Южбасса, творца морей, плотин и дамб, а также чемпиона сбережения
энергетических ресурсов, Бориса Тимофеевича Владыко.
Случай, по правде говоря, редкий, но так уж вышло, сложилось,
сохранили, по жизни как-то умудрились пронести тепло прозрачной, без
закуски, соседи бывшие по закутку гаражному, пионеры автовождения, владельцы
( одни из первых в захолустье города Кольчугино ) проворных, юрких
"Москвичей" за девять тысяч, парторг и механик водоотлива прославленной
трудом ударным шахты "Ворошиловский стрелок". Ну, сами знаете, дискуссии
мужские под козырьком открытого капота, ключей трофейных торцевых
позвякиванье деловитое, стартера обороты трудные, и, наконец, клубочек
долгожданный голубой из выхлопной трубы. Ну вот и все, пора ветошки
наступает и алюминиевой посуды, бидончика с напитком, что сохраняет цвет
даже отбулькав восемь метров толстых, тонких и прямых, давно томящемся в
тенечке, в уголке.
Конечно, ясно кто, как правило, с разнообразным инструментом
управлялся, а кто затем умело здравницы произносил. В общем, привык Борис
Тимофеевич считать Степана Кондакова хозяйственным, сноровистым, умелым. Но
главное, сложилось рано мнение, и отложилось убеждением в его партийной
голове, дабы все ездило отлично, плавно, время от времени обязан кто-то
закатывать рубашки рукава и масло под ногти загонять. То есть, ценил
Степана, да.
Ну, а тот сознаемся, ох, этим пользовался, пользовался, пользовался.
Во всяком случае, нет, не напрасно, не зря Игорь Ильич Цуркан снес
героически однажды те испытания, что выпали на долю двух важнейших,
многофункциональных частей его в суровых чушковских буднях закаленного,
воспитанного тела. Жизнь Жабы заметно изменилась после пупсика на бампере и
ленточек цветастых от радиатора и до багажника.
Возьмем хотя бы для примера, институт технологический пищевой
промышленности, в котором он, железной волей Тихона ведомый исключительно,
перемещался третий год с курса на курс. После внезапной смены Игорьком среди
сезона вида спорта, сие учебное, тогда такое молодое заведение, не только не
распростилось с юношей, наоборот, объятия раскрыло широко, засеменило ему
навстречу с улыбкой плотоядной, и Жаба, ни дня не числившийся в комсомоле до
того момента, не только книжечку с парадной радугой наград и штампиков
"уплачено" сейчас же получил, но, вот те раз, оказался первым справа от
кресла председательствующего на заседаниях бюро.
Кстати, возможно, да, конечно, тут оплошал Степан Андреевич, ошибся,
ведь мог же, спокойно, без церемоний с переходящими знаменами дать зятю его
диплом и сделать завпроизводством какой-нибудь шашлычной или директором
пивного зала на Красноармейской, эх, то-то горя не знал бы нынче, но
странных предрассудков пленник, этот циничный и неглупый человек зачем-то
вел его номенклатурными полями заповедными куда-то в завтра светлое:
- Ну, подожди еще годок и будешь ты в ЦК с квартирою на Юго-Западе.
Увы, теперь и на общагу МГИМОвскую, и ту губ не раскатишь. М-да.
Руководитель соседу бывшему уж боле не благоволил, безоговорочному
покровительству пришел конец. Добилась своего, достигла цели шайка
швец-царевская, со старой чоновкой и особисткой бабкой во главе поссорили
Владыко с Кондаковым.
Сошлись когда-то на автомобилях, и они же, средства передвиженья,
развели знакомых давних, не брезгавших в иные времена соленой кильки
хвостиками мокрыми из гастронома за углом. Не верил, не верил, не сразу
сдался Борис Тимофеевич, но факты, факты, насекомые без крылышек (ать,
пальцем бы размазал, но нельзя, секут), умело собранные материалы заставили
признать, способствовал Степан, способствовал невольно, бескорыстно (тут
никаких сомнений не допускал товарищ Первый), но оказался соучастником
позорных, грязных махинаций отдела сельского хозяйства со льготными талонами
и чеками "Сибирский урожай".
- Борис, да я ж и мысли допустить не мог, что это все они затеяли без
твоего согласия.
Подвел, подвел, и был безжалостно понижен, разжалован в директора и
сослан в Зеленогорский районный торг.
Вот так, теперь мог Жабу пристроить, ну, если только командовать сельпо
в Усть-Ковалихе. Впрочем, несмотря на это, надежды и бодрости привычной духа
не терял:
- Держись, - зятька не уставал учить, - Не суетись, еще вернемся,
повоюем.
И Цур держался. Вот Колчака в Москву отправил, то есть, все, получил
вонючка подтверждение, подходит, мандатную прошел, теперь билеты покупай
экзамены сдавать. - Давай отвальную.
- Ну, ладно, ладно, а... если взять... поехать в "Юность", к закрытью
слета приурочить?
Да хоть к поносу приурочивай, сазан, к седьмому дню запора, водяру,
главное, организуй и музычку.
Что ж, намечался праздничек, а могло бы и не быть, ничего могло бы и не
быть, кроме портвейна под прилавком и сросшихся ирисок на витрине лавки у
пристани Старочервово, определенно, если бы осенней ночью прошлогодней три
ловких малых, отличник бывший и пара крепких троечников из школы с
английским уклоном не влезли в квартиру вожака южносибирской молодежи, дабы
оттуда вынести подарки, что по традиции везли из дальних путешествий
секретари разнообразных комитетов низовых, отправленные группами руководить
по линии БММТ "Спутник".
Эээээх, какой компромат пропал, стопроцентный, исключительный. Еще
чуть-чуть и полную победу одержали бы из гроба (из засады?), с обочины
истории внезапно вставшие розовощекими и бодрыми сторонники суровой линии,
покончили бы раз и навсегда в организации партийной областной с уж было
утвердившимися нравами отребья всякого из подкулачников и полицаев. Ох,
золотая жила, ниточка, за кончик только дерни, потяни, тесть брал на лапу,
зять мздой не брезговал, и не дожали, не дожали, ай-ай-ай, и что обидно, кто
всему виной?
Кто? Сима. Дмитрий Швец-Царев, вынесли-то, ладно, в грабители
подавшиеся для расширенья кругозора жизненного студенты вузов областного
центра, вынесли три радиоприбора бытовых, шкатулок пару палехских со
Светкиными брюликами, то, се еще по мелочи, но занесли-то, занесли, слезой
облейся Леонид-первопечатник, инженер- покровитель конспираторов Красин,
куда?, мать вашу, идиоты, в квартиру первого секретаря горкома, к Симе,
попросту сказать, который согласился покупку, барахло, шурье-мурье продать.
Да, квадратный, вороватого Степана родственник со счета списан был уже,
открыжен, подчеркнут красным марким шариком, изъят из списков, обведен -
готово, ан, нет, не вышло, остался на своем посту, как прежде в бордовый
бархат вонзив локти, сидел на председательском почетном месте возле подноса
с пепси-колой, тяжелым взглядом земноводного неспешно обводя партер, зал в
тонусе держал. Не сдавался, в общем, держался на плаву, интриговал даже
немного и не без успеха, упирался, надеялся на что-то, существовал, а
единственным, кому все это продолжало доставлять удовольствие, истинное, ни
с чем не сравнимое удовлетворение, оставался папаша батрасьена, Илия Цуркан,
диетологами из народного комиссариата ночных марусь переведенный одним махом
в сорок шестом, без подготовки и предупреждения, с горячей мамалыги желтой
на бледно синюю картошку.
- Тяни их, - повторял, - сынок!
- Пори! - сурово требовал, когда от лишнего стаканчика домашнего
двойной возгонки, под помидорчик, сосуды голубые выступали, вздувались на
висках, - пори их всех и в нос, и в глаз, и в рот. Тяни безжалостно, сучков.
И, надобно заметить, в известном фигуральном смысле отеческий завет старался
Жаба выполнять, его чушковское и неизменное по-фене-ботанье:
- Ну, будем всем теперь вам рвать гудок, - с уст не сходившее,
руководящей фразой, крылатой стало, прижилось в среде зубастых активистов
области промышленной. И впрямь, что-то такое чудилось задорное, живое,
молодецкое, что-то от горнов, барабанов, труб традиций боевых шахтерских в
этой угрозе, в этих стахановских гудках, "тревожно загудевших", хотелось
строиться, маршировать, идти на приступ.
(То есть, попутно замечаем, умел и мог Игорь Цуркан энтузиазмом
заразить, к сердцам горячим ключик подобрать и за собой увлечь людские
массы. Перспективы роста были, но, обстоятельства, увы, сложидись тому
противно, не благоприятствовали.) Итак, команда ясная:
- Иди сюда, - звучала часто, венчала мероприятия, регламент коих
присутствие большеголовой амфибии с изрытым буйными угрями борцовского
отрочества (знак как бы вечной молодости) рылом предполагал.
Так, получается, ослушаться отца не мог, но и буквально наказ суровый
не воспринимал. Вернее, долгое время не воспринимал. Точнее... ммм, нет,
кратко не выходит. Придется сообщить сначала, что пять, шесть лет последних
жена Светлана в ласках своего супруга коротконогого особо и не нуждалась, не
то чтобы пресытилась конкретным безотказным ванькой-встанькой, нет, вообще
запросы изменились, потребности другими стали, вместе с трубой, отнятой
грубо во время первой несчастливой беременности, ушло желание былое попасть
под трактор непременно, паровоз, зверюгу жуткую из зоосада, родник иссяк,
источник пересох, и для разрядки гормональной этой крикливой и
нечистоплотной дуре теперь вполне хватало одной хорошей оплеухи.
Такая перемена драматическая.
Ну, а поскольку на триединство Игорькова никто не покушался, он, в силу
некоторых, уже сложившихся привычек, стереотипов, иногда скучал, тень
набегала на чело, синели склеры, зрачок сливался, растворялся в радужке, и
ехал он тогда в спортзал Химпрома и долго истязал там грушу, покорную
судьбе, давно надежду потерявшую с крюка сорваться и (не до жиру) хотя бы на
ноги упасть, заставить маму вспомнить гада в перчатках кожаных.
Увы.
Коллективное же скотство аппаратных междусобойчиков как-то не радовало,
деревенское ли тут происхождение сказывалось, натура скрытная, характер
замкнутый, мешало что-то, в общем, и от всех этих потных, водных, сибирских,
финских процедур с девчонками из секторов учета на утро следующее лишь
голову тянуло отстегнуть и бросить на фиг в корзину для бумаг, то есть, на
пиво с водкой нажимал как правило Игорь Ильич.
(Кстати, зам по идеологии недавний Олег Курбатов - любителем большим
совместных омовений был, его и взяли на площадь в дом красивый как
специалиста, да развернуться не успел на новом месте, поперли, когда вдруг
выяснилось, настучал проворный кто-то, что последний Ленинский субботник
отметил он, отправив два студенческих отряда месить цемент ударно на
объектах своего гаражного кооператива. И правильно, тому кто чисто работать
не умеет, разве доверишь ответственный участок.) В общем, без искры, без
поэзии жил Жаба, пузырь початый сосуды расширяющей настойки спирта на
дубовых щепках держал за створкой шкафа полированного в кабинете, мрачней,
угрюмей становился от весны к весне, собака и есть собака - глаза пустые,
желтый клык, а съездил в семьдесят восьмом на фестиваль всемирный молодежи,
и, нате вам, сюрприз, вернулся, нет, нет, другим не став, таким же в
общем-то животным большеротым, но словно обрести сумев, там, вдалеке от
Родины, утраченный как-будто бы навеки к жизни интерес.
Те же дискотеки идиотские. Ну, мало ли какие рекомендации спускают
сверху. Всемерно поддержать... направить... включиться... мобилизовать... И
ладно, вызвал кого надо, вручил что следует, а сам на полигон стрелковый
училища военного командного валить мишени поясные, палить из калаша. Он, нет
же, сам лично кампанию возглавил, руководил, идею смотра не просто так
одобрил, а деньги, и немалые, сумел пробить, и даже лично посетил
мероприятие, то есть заехал пару раз во время конкурсной недели, а на
закрытие со всеми прибыл - третьими-вторыми и даже в зал, в фойе, то есть,
из спецбуфета пару раз с ухмылкой благосклонной выходил.
Конечно, понимал, как там, на корабле, в карибских звездных водах -
кофе с молоком, здесь не получится, пусть даже этот дискжокей шалмана
политеховского, курчавенький, и был похож, да, вылитый Игнасио Кевлар,
товарищ переводчик. Один в один, только глазенки голубые, но в этом, черт,
какой-то даже свой был цимус.
И тоже дискотека ухала. Открытие кубинское (парилка, но с чухонской
сухой баней не сравнить. И так, по письмам если и постановлениям судить, не
одному лишь Жабе показалось). Короче, музыка играла, свет рожу делал синей,
а рубаху красной, и все свои, все равные, и Игорек даже ходил в круг общий,
переминался там с блестящей ряхой.
Нормально. Одно хреново, в баре только ром, папашиного первача не
слаще.
- Пойдем, - позвал Игната, - ко мне в каюту. Еще одна бутылка белой,
пшеничной есть в заначке.
Вел выпить, больше ничего.
Разве мог знать, что повторится. Все повторится, как тогда, в
семидесятом, среди снегов и сосен, в топке темной, душной и железной, его
опять возьмут за рукоятку, штырь, рычаг, единственный покрытый нежным
эпителием, а не коростой носорожьей орган.
Перед отплытием еще часок успели у Игната дома провести. И все.
С тех пор услышать стоит этот "Бони М".
Хач, хач, хач, хач.
И сразу себя видишь шашалычником косматым с цыпленочком румяным,
желтым, тепленьким на вертеле. - Значит "Икаруса" не надо? - уже шутя,
прощался с Кузнецом Тимоха, - в "Пазик" вполне поместитесь?
- Должны. А вот в Москву, - отважился на дерзость дискоклуба президент,
- пожалуй, лучше на "Икарусе". - В Москву поедете поездом, как все, -
спокойно и по- деловому отозвался ответственный товарищ, - специальный будет
поезд на Олимпиаду.
- Как все! Как все! Специальный поезд! - вопил Кузнец на кухне.
Предубеждению и предрассудкам вопреки, трудом и честностью, трудом,
настойчивостью, прямотой, чего угодно, чего угодно добиться можно.
- Как все! Как все! - орал и прыгал идиот, и опрокинув-таки
никелированный кофейник, чуть было спортивные штаны не припаял к
разгоряченным ляжкам.




ВАНЯ

Госстрах не просыхал уже вторую неделю. Да, вице- президент дискоклуба
"33 и 1/3" Иван Робертович Закс кирял. Не то чтобы совсем уж безнадежно
пузыри пускал из бездны омута осеннего запоя, нет, скорее спотыкался,
плюхался, плескался на мелководье летнем, но каждый день. Стакан сирени
перед едой и полтора на сон грядущий - пустой огнетушитель в шкаф.
С похвальным педантизмом соблюдал режим, но улучшенья состоянья
констатировать нельзя было никак. Настроение Ванино от часа к часу лишь гаже
и паскудней делалось, увы. Ну, а чего, собственно, ожидать, если такие
ужасные несправедливости творятся в мире. Да просто заговор злодейский,
чудовищные происки одних, доверчивая близорукость и непростительное
легковерие других, а силы убывали, надежды таяли и потому хотелось выть,
урчать, идти, обходы совершать, бороться за здоровый быт, культуру поведения
и общежития, а полномочий, полномочий уже не было.
Увы.
А всего лишь месяц с небольшим тому назад, в апреле, как весел был
Иван, кудряв, улыбчив, в какие дали без очков глядел, вокруг него роились
люди, искали девушки знакомства, рассвет скворцов петь под окошко посылал,
суббота росами встречала на стекле сосуда, извлеченного из холодильника без
морозилки "Север".
Цель жизни была у Закса и место в боевом строю, а с апреля одна лишь
видимость, иллюзия, обман.
То есть, в конце марта подготовив устав и утвердив программу на
заседании бюро, Иван спокойно уехал на свадьбу к брату, отсутствовал неделю
ровно, вернулся: - Ну, как дела, - зашел румяный, синеглазый в комитет, -
согласовали?
- А, да... - замялся как-то странно, неестественно Олег Васильев,
большеголовый, но безгубый юноша, - жидок тут бегал, переделывал, вчера,
по-моему, все подписал. - Что переделывал?
- Устав, - скривилась щелка, округлились щечки, да хмыкнуть насморк
помешал, - в обкоме объявили, что президентом русский быть должен
обязательно.
- Так он же...
- Понятно, но фамилия-то Кузнецов.
Шмяк.
Было. Закс - президент, Ким - зам по оргвопросам и Кузнецов -
художественный руководитель, по-нашему, по алфавиту, нормально, честно и,
главное, понятно, какой участок у кого. Иван перед начальством за четкость
линии и верность курса отвечает, Ким с опергруппой отсекает безбилетников и
чужаков, на нем порядок в зале, ну, а Натан (так, люди утверждают и
оснований им не верить нет, зовут свои Абрама дома) читает заранее
одобренные тексты в микрофон и ленты воспроизведение, а также перемотку
организует. Все четко.
А стало. Товарищ русский (дальше некуда) теперь все сам, один, большой
и важный, а остальных, так, чтобы только видимость создать в каких-то тухлых
вице превратили. Вот, дескать, коллективность, подстраховка, козлы, и,
главное, ведь убедить хотят, будто все это по распоряженью личному, по
указанию Тимохи. Толика Тимощенко.
А уши-то торчат. Лопухи свешиваются. Сразу видно, сидите тут под
пенопластовыми орденами всего лишь первый год. Да Толику, если хотите знать,
Тимохе, Иван еще первокурсником приглянулся. Уже тогда он его двинул, уже
тогда такие вещи доверял... Да что там говорить, когда собрались Ваню в
прошлом году за двух семестров косу с лентами хвостов разнообразных из
института выпнуть, разве не Толя его буквально вытащил, спас, академ
придумал, устроил, организовал?
Василий Александровия Устрялов топил Госстраха. И сомневаться нечего.
Преподаватель старший с теоретической механики. Ему Иван был должен одних
контрольных восемь или девять. В натуре, спиногрыз. Не то что Толя, тот вел,
конечно, как же, какие-то лабораторные у разработчиков, но это так, для
смеха, для отвода глаз, просто полставки получал. А Василий Александрович
Устрялов, извините, в какую не заглянешь, зайдешь кабинку по малой
мимолетной или серьезной полуденной нужде в четвертом корпусе, и колесован
он, и четвертован, и на копалке жилистой катается, будьте любезны. Ну, ей же
Богу, падла.
Сам лично ректор Сатаров представлять пришел.
- Кто за? Кто против?
- Единогласно.
- Что ж, поздравляю, ваш новый секретарь, товарищи комсомольцы,
кандидат физ-мат наук.
Рады стараться!
И Ваня пясть искренне несет сухую в общем строю, примите уж, Василий
Александрович, от всей души, от сердца чистого, теперь Василием нам будете,
своим, то есть, кто прошлое помянет...
Эгэ, угу, оттыкали под стягом алым горнисты, запевалы, глядит на Ваню
кукиш, фига с маслом, руки ж не подает.
- А, вот ты, - сложилась, наконец, в приветливое "на- ка, выкуси", -
оказывается, где сидишь, бездельник. Ду-ду-ду. Укрепили, называется актив.
Квартирой завлекли.
Душило зло, брало за горло. Словно и впрямь накаркал фатер. Да,
осуждал, не понимал механизатор совхоза "Светлый путь" Роберт Адольфович
Закс желанья сына младшего Ивана оторваться от корней, дать деру из деревни.
Наше дело - земля, - не мог взять в толк, что с головою у потомка
багровоглазый человек, - она и кормит, и греет.
- Кто ты там? Никто. А на земле... Здесь из дерьма конфетку всегда
можно сделать, - с любимой присказкой к любимой теме приступал хозяин дома
ладного с наличниками красными и желтым петушком, - вот когда нас с Волги
привезли, тут что было...
Ну, если бы еще на зоотехника или агронома пошел учиться, ну, ладно,
коли разрешили, а то ведь в горный институт. Маркшейдер - звучит
по-человечески, неплохо, но суть, однако, в том, что по осени копать
картошку и ту можно теперь не ехать.
Не был, не был на своих братьев Рудольфа и Эрнеста Иван похож. И все
врачи виноваты, как назвали в честь Ивана Теплякова (хороший человек, но,
видно, сглазил), что ехал на "ковровце" к соседу председателю "Дзержинца"
свататься, да вот жениться не успев, прямо на грядке, в поле роды принял,
так и пошло, поехало.
Здоровым не был никогда, а семилеткой зимой за братьями на речку
увязался. И они, понятно, хороши, два лба, нет, чтобы сразу без затей
прогнать у дома, решили в прятки поиграть с мальцом, вот и пришлось вместо
холодных жестянок сонных из аккуратных лунок тащить из полыньи дымящейся
орущего, не только шапку и пимы, а их обоих наровившего, как-будто, утопить
Ивана.
Два месяца провел в больнице в городе. Как уж и чем там пичкали, Бог
знает, но кашлять начал еще в машине. Вроде бы и лето было жаркое, и делать
ничего не заставляли, а осенью пришлось везти опять.
Иван записку написал к какому-то Семену Леопольдовичу Шимкису.
- Что, Эмма, вылечит, в Семена перекрестишь?
Обиделась. Через год, когда уже в Южносибирск не то к Андрею
Афанасьевичу, не то к Афанасию Андреевичу собиралась, шутить не стал.
Молчал. И что тут скажешь, если и так уже все ясно, пропал парнишка,
загубили. Ну, разве при таком внимании, с такими нежностями из пацана хоть
что-то путное получится?
Конечно, нет.
В общем, год без малого в тубинтернате-санатории провел и вернулся с
хорошими анализами, но совершенным барчуком и белоручкой. И, плюс к тому, не
тронь его. Кролей и тех кормить ни-ни, пусть лучше полежит.
Эээээх!
- Значит едешь-таки в институт?
- Угу.
- Смотри, как знаешь, только денег не дам ни копейки. Мать дала. Сорок
рублей. Всю жизнь, наверное, полушки собирала. И провожать пошла на попутку
до Белова. - Ты ехай, Ваня, готлестерер не слушай.
Черт, если б вместе с именем еще бы и свою фамилию девичью сыну
подарила Эмма Вирховски, да, разве нарекли Ивана сволочи общажные
Госстрахом. По-крайней мере за пархатого уж точно никто б не принимал.
Его белокурого, голубоглазого арийца. Собственно до того, как стал Иван
общественником, связал свою жизнь с союзом ленинским, бедняга и вообразить
не мог, что этакая чушь собачья вообще возможна.
И тем не менее, с завидным постоянством, тем, кто по зову сердца и
долгу службы, чернильной путанкой сиреневыми кренделями украшал углы бумажек
официальных, за инициалами невинными И.Р. перед фамилией саксонской Закс
мерещился не Иоган Рудольфович, сын одноглазого часовщика, и не Иозеф
Рихардович, неразговорчивый потомок саратовского кузнеца, нет, обязательно
велеричивый и нахальный Исаак Рувимович, огромный шнобель, харя хитрая и
родственники в Тель-Авиве.
Да, покуда не окунулся с головой Иван в энтузиазма гущу, весь не
отдался борьбе за юные умы, не стал проводником идей великих и бессмертных,
он и не подозревал, какие подлые, коварные и гнусные враги, объединенные
порукой племенной, узами кровными, у него, у преданного делу подчинения
меньшинства большинству душой и телом, на этом свете есть.
Ну, а без борьбы, без равнения ежедневного на идеалы светлые, Иван
попросту не мог. То есть лишился бы буквально и средств к существованию, и
крова.
Увы, хоть и наплел в деревне младший Закс чего-то про маркшейдера,
балл, набранный при поступлении не оставлял ему надежды искусством землемера
овладеть, хорошо, что подсказали, и он успел за день до срока, роковой
черты, буквально чудом, документы перенести и принят был на технологию
пропащую, унылую, разработки рудных месторождений. Но и ремеслу нехитрому
"брать больше, кидать дальше" учиться не по силам оказалось Ване. Вот
тогда-то и открыл ему Тимоха, благодетель, способ стипендию при неудах иметь
и жить в общаге в комнате отдельной.
- Шустри, шустри, будь под рукой и на виду.
Год продержался Ваня, а к четвертому семестру, все, казаться стало,
выгонят без вариантов, и снова спас Тимоха, придумал академ и посадил на
место второго, освобожденного секретаря.
Ах, времечко какое было, рос, капитал, багаж копился, и, елы-палы, все
коту под хвост. В сентябре Толю в обком забрали, явился в октябре Устрялов
солидность придавать.
- Здгаствуйте.
(Да, такой же он Устрялов, как Кузня - Кузнецов) Василий Александрович
- так и поверил Ваня.
- Хогошо, хогошо.
Чернявый, глаза карие, и нос горбатый, всю зиму дурака валял, смотрел,
как Ваня прогибается, невиданную демонстрирует, показывает преданность, а в
апреле за одну неделю всего лишил. Был Ваня вторым лицом в ячейке
организации общественной, отвественным за верность идеалам, то есть с кем
надо имел контакт понятный тесный, это с одной стороны, а с другой,
президентом дискоклуба состоял, заслуженной любовью широких масс мог
наслаждаться. А что теперь? Хорошо Настасья Алексеевна, комендант общежития,
его взяла мести дорожки, дворником, деньжата хоть какие-то и комната
осталась. А впереди - тоска, курсовики, зачетов пять и три экзамена. Короче,
шансов никаких даже до годовщины Октября ближайшей в науки горной храме
продержаться.
Так что обрадовался, ох, как обрадовался Госстрах, когда вся эта
кутерьма вокруг большого бюста началась. Нет, вылупились синенькие не
случайно, не просто так глазенки Ильича люминисцентною гуашью заиграли,
теперь их всех, всех до одного, на воду чистую Иван, какие могут быть
сомненья, выведет.
В общем, сочинил Ванюша два письма, и подписался, открыто, честно, Иван
Закс, без отчества, но имя полностью, пускай удостоверятся. Одно о положении
в комсомольской организации ЮГИ, второе о личности и гнусной деятельности
Натана Израилевича Кузнецова.
Мало того, что человек этот, взявшийся руководить
воспитательно-массовой работой, политически неблагонадежен и морально
неустойчив, этот Иуда без- смазки-верткий, попросту вор. Да, утащил к себе
домой общественный, на смотре-конкурсе всем институтом завоеванный
магнитофон высшего класса "Илеть".
Ну, ясно, ясно и понятно, готов был Ваня, только позовите, объяснить
откуда что растет. Но...
Не звали. Таскали всех, в полном составе комитет, полдискоклуба, СТЭМ,
кто только не ходил к товарищу специальному юлить, кривить душой, лукавить,
врать. А Вани, Госстраха, бывшего второго секретаря и президента как бы и не
существовало вовсе. Его, и Игорька Кима.
Впрочем, кто его знает, Потомка. Он парень скользкий, азиат, скуластый
чурка. Тогда в апреле сразу Ваню продал. Еще бы, ему-то что, как распределял
билеты и пригласительные, девчонок у дверей сортировал, так и остался при
своем, при шкурном интересе.
Или вот сейчас, неделю пили вместе, а позавчера пропал, исчез, вторую
ночь в общагу не приходит... Определенно заговор! Коварнейшие происки,
предательские козни, ох, мало Гитлер их стрелял, фашист, собака, за дело
взялся - делай до конца. Иль не по силам просто человеку с ордою дьявольской
сражаться? Погубят, погубят, только тронь.
- Ким, сука!
Никого.
"Неужто и Потомок тоже..." - уныло думал Ваня, в трусах зеленых и майке
кремовой на панцирной кровати сидя. Никто за стенкою не отзывался на стук
настойчивый и кулаком, и пяткой, не реагировал, и в сердце венозная, густая
пребывала ненависть, а в душе тоска туманом кислым, нехорошим поднималась.
Потомок, ладно, можно пережить, но вместе с ним, козлом, внезапно
улетучились и деньги. Капуста, башли, грязь, купюры, которыми, миф о
происхожденьи небесном, царском, оправдывая словно, сорил дружины
институтской комсомольско-молодежной командир, без сожалений тратил, не
считая. (Легко быть щедрым, если после каждой дискотеки, хоть не закуривай,
бумажки потные, пятерочки, да трюльнички, так и выпархивают из карманов,
гнусные, ловить не успеваешь).
Поил. Поил, кормил, сознаемся, последнюю неделю Госстраха Ким, своих же
денег у Ивана оставалось шесть рублей, и половину, мать родная, он,
несчастный, уже вчера истратил.
В общем, немедленно за первым утренним стаканом просил измученный
борьбой бесплодной организм второй, но опрокинешь, засосешь, искрой
черешневой, бордовой, соблазняющий, манящий элексир - не хватит, не хватит
точно пузыря до ужина, сгорит до срока сок закавказкой падалицы мелкой, и
что тогда, чем встретишь угреватую луну, когда за форточку зацепится
полночной репой.
- Пушнину сдай! - бес подбивал писклявым голоском на безрассудство.
- Позора больше, все равно нигде не принимают, - хрипел, за правым
спрятавшись плечом ангел-хранитель. Вот.
Вот в какой момент трагического раздвоения, внутренней борьбы (печенка
примеривается к селезенке, и почку укусить аппендикс норовит) некто
стеснительный и скромный три точки, два тире отбил с той стороны входной
двери.
- Кто там?
- Из деканата, - открытым текстом сообщил, растолковал значение
таинственных сигналов знакомый птичий голос:
- Да открывай же... Распишись, Иван, - курносая Натуля, секретарша
технологического потупилась, то есть взгляд сам собой упал, приклеился,
остановился на гладких, бледно-голубых конечностях разжалованного, попавшего
в немилось вожака.
- Где? - вертя бумажек пару, не понимает Ваня, что плоть его сиротская,
нелепо обнаженная, сегодня за обедом под компот пойдет у младшего, падежных
окончаний наглотавшегося, предлогами, приставками по горло сытого,
печатающего, тык-тык-тык, персонала.
- Ну, там вот, видишь, "получил".
- А, тут...
- Мне эту, тебе эту. До свиданья.
"Тов. Закс И.Р. Сегодня в 15.35 Вас примет ректор ЮГИ, доктор
технических наук, профессор М.С. Сатаров по Вашей просьбе".
Читал, читал и вдруг дошло. Разобрались, родные. Оценили, ждут. Эх,
хрустнул пальцами, присел, привстал, сквозь дым сомнений в ясность прошагал,
да, полстакана ровно, и все, ни грамма больше. Для плавности движений и
четкости мышленья, безусловно. Допил и бриться, мыться, гладить брюки, носки
в порядок приводить.
День занимался исключительный.
Об этом думал мелкозвездный офицер Виктор Михайлович Макунько, меж
фетровых и шерстяных, бесформенных и неуклюжих, достойно пронося свой
головной убор, кепчонку восьмиклинку из хлопка и полиамида на шелковой
подкладке.
Вдоль по Советскому проспекту мужчина шел, в витринах тканей столбенели
манекены, игрушки строились в ряды за стеклами "Весны", затем приветствовали
пешехода барсуки, сурки, орудия ремесел сибирского крестьянства, линявшие,
черневшие на стендах музея краеведческого и, наконец, екатерининская пушка
салютовала свежими окурками, что прислюнявили полночные гуляки к сосновой
пробке, вбитой некогда хранителем заботливым бандуре черной в жерло боевое.
Ура!
Шел брать товарищ Макунько удачу, страуса, хохлатого павлина сегодня
должен был схватить за хвост рукою медной культуриста-велосипедиста
бесстрашный лейтенант. И, но-оооо! Вперед, поехали, где шило, где мундир
парадный, мама, вскипел в бокале полусладкий, новосибирский сводный брат
напитка "Буратино" и золотинки две с гвардейской пробою Гоззнака (одну на
правый, и одну на левый) из моря пена вынесла, к ногам швырнула сына твоего.
Впрочем, нет, шампанского не будет, не будет углекислота спиралью белой
завиваться, хрусталь тяжелый холодя, желчь скатится скупой слезой, и в
пересохших глотках запершит противно. Все, это максимум, чего мог от коллег
по управленью ожидать Виктор Михайлович.
Да, не любили, не жаловали перспективного соратники, неспешной,
кропотливой работы мастера. Ни в грош не ставили, завидовали, Бог им судья.
На самом деле просто невезение, судьбы гримаса, бессовестной фортуны
неурезанный лизун, преподло увлажнивший нижнюю губу и даже родинку на
подбородке, у-тю-тю, в тьму-таракань загнали, заставили отличника б-вой и
по-ческой подготовки Т- ского училища связи К-та Г-т-ой Б-ти начать
оперативно- превентивную работу не в столице многомиллионной, скажем, а в
городе, где всех нестойких политически, на ложь, посулы падких, незрелых,
инстинктов не изживших, с червоточинкой в душе, включая зачатых, но
нерожденных, всего-то было сорок восемь тысяч двести пятнадцать человек.
Увы, увы, внук вертухая, сверхсрочника-героя, потомок особиста,
племянник полковника в костюме-тройке, поверить невозможно, начал там, где
по традиции заканчивают, ужас, в дыре, в шахтерском городке -рцке. С
задатками такими, родословной, подумать только, впрочем, от дедушки остались
грамоты, медалей двести грамм и следопытов юных интерес к судьбе изъятого из
поросячьей кобуры на вечное хранение в специальном фонде пистолета именного,
системы старой, но прославленной ТТ.
На деда серьезно рассчитывать нельзя было. А на отца, родителя, тем
более, собственно, Виктор Михайлович без колебаний бы отрекся от капитана
рыжего, пропившего и ум, и честь, и совесть - святое, бордовый коленкор, а
развернешь - щит Токтамыша, меч Александра Невского, но времена прошли
решений легких и простых. Так что: - После художеств макуньковских, - не
осуждала мать родного брата, приблизить не спешившего к себе, столичному,
синелампасному, сына сестры:
- Любой тут поневоле осторожничать начнет, но ничего, у Алексея сердце
доброе, он только так, для вида строжится, но сына моего не бросит, будь
спокоен. И не ошиблась, все верно, пригляделся, испытал на прочность в
изъеденном, источенном колючей, мелкой пылью угольной -рцке и двинул сразу,
резко, в областное управление, на место хлебное, куратором учебного
(студентов только десять тысяч) заведенья. Плюс ассистенты сторублевые,
преподаватели с нагрузкой "за двадцать академических часов в неделю", в
общем, народ такой, что только успевай докладывать, подписывать, подклеивать
и подшивать. Не хочешь, а отличишься. Определенно таилось нечто, поджидало
Виктора Михайловича в паркетных (нечищенных и безобразных) коридорах дома
бесконечного, раннехрущевской вольности, развязности невероятной в плане,
казалось, право, пролетарий утомленный, горнорабочий - гегемона
представитель, вихры склонил у скверика на улице Весенняя, при этом попу с
аркой и крыльцом бесцеремонно выкатил на площадь Первопроходца Волкова, а
ноги в сапогах резиновых устало вытянул во всю длину Демьяна Бедного.
А молодого-о-о коного-о-она-аа, несут с пробитой головой.
Настоящее, большое дело, серьезное, должно было, обязано было созреть
для хорошего человека, многообещающего уполномоченного, конечно, не случайно
гуашью голубой налились в день апрельский гляделки Ильича, однажды
выкатились, хоп, шары полтинники-червонцы. Иным заблудшим, непутевым душам
почудилось - прищурился бюстяра, косит ехидно, вот-вот плюнет на все высокое
собрание, а Виктору Михайловичу простым и строгим взгляд явился, живой с
живым и впрямь заговорил. - Задача архиважная, товарищ Макунько.
- Решим, - заверил волейболист и конькобежец, рабоче-крестьянский свой
поправил головной убор, широкий пояс затянул и вышел, работать, действовать
решительно и быстро.
То есть, конечно, не без этого, в начале самом сомнения кое-какие были,
просматривалась пара, тройка версий, но очень скоро ложные отпали и,
собственной гордясь и правотой, и прозорливостью, шел к ордеру на обыск и
арест старлей, спокойно, грамотно и четко разрабатывая связку Ким-Закс.
Признаться, правда, политикой не пахло, рукой Моссада, деньгами ЦэРэУ
(жаль, но не все же сразу) пьяным, циничным хулиганством отдавало
происшествие (на почве, сомнений никаких, обиды личной и амбиций
непомерных), хотя, кто знает, кто знает, что может вскрыться, обнаружиться,
когда припертый к стенке уликами Ванюша Закс сознается во всем, заговорит.
Ведь кто-то надоумил, подал идею чудовищную кощунственного плана
мщенья. Слабохарактерный, безвольный, недалекий Закс (таким лепился образ
Вани со слов Устрялова, Васильева, его товарищей, знакомых, педагогов) сам
вряд ли мог решиться, в одиночку задумать и злодеянье гнусности подобной
совершить. Кто за его спиной стоит, с какою целью манипулирует обиженным,
запутавшимся в жизни, бывшим вторым секретарем и президентом дискоклуба? Не
Ким ли, Игорь Эдуардович? Студенческой дружины командир, организатор секции
спортивной "Черный пояс"? Ах, как хотелось Виктору Михайловичу за шкирку
взять указанного юношу, за коим числилось, похоже, многое - и
вымогательство, и спекуляция, и вовлеченье в проституцию, да-да, но он
исчез. Ни раньше и не позже, именно тогда, когда поставил галочку в блокноте
лейтенант - пора. Исчез, два дня назад из общежитья вышел, направился на
консультацию по высшей математике, но по дороге слился с местностью. Пропал.
Дома, деревья, гаражи, заборы - предметы пребывали на своих местах,
безропотно путь следования краткий обозначали, а Игорь Эдуардович
отсутствовал. Полдня напрасно сбивая с ритма сердца преподавателей основ
анализа и матстатистики, гулял метр восемьдесят два в козырном чепчике по
коридору, знакомился со стендами, заданья изучал самостоятельные и
методические указанья к ним. Потомок шелестел листвой, ходил неплотным
облачком по небу, пичугой серокрылой чирикал в кронах тополей, а вот лицом к
лицу явиться, предстать не соглашался ни за что.
Досадно, огорчительно, что предпоследний оперативный пункт не
отработав, приходится переходить к последнему, важнейшему. Но, может быть,
сам график был слегка неточен, и эта несущественная, пустяковая
перестановка, корректировка, всего лишь нужная, необходимая поправочка,
внесенная, оправданная самою жизнью, и служит, в общем-то, лишь
подтверждением правильности общей линии и стратегического замысла. В общем,
спеша пожать плоды трудов своих, летел Виктор Михайлыч Макунько, неумолимо
приближался к фасаду главному с фронтоном, ложными колоннами и башенкой
нелепой (дотом-дзотом системы раннего оповещения то ли ПО, то ли ГО на
крыше). А корпус номер один ЮГИ сиял, то есть густая тень на репутации
доселе безупречной вовсе не мешала зданью институтскому глядеть на солнце
беззаботно, светиться, сверкать слюдой фигурных рам и даже с рейсовыми,
урчащими на площади ЛиаЗАми иной раз перемигиваться без смущения.
Вот так.
Но осечки, сбоя, на сей раз не должно быть. Сто процентов. Способностью
проникнуть в психологию подозреваемого гордиться мог заслуженно товарищ
лейтенант. Он сам в 15.10, оставив внешнюю распахнутой, а внутреннюю чуть
прикрыв, через двойные двери в кабинет профессора и ректора вошел, и тут же
пять черных точек всего-то успела стрелка отсчитать часов стенных, за
четверть часа до назначенного срока, впорхнула излучавшая все, что положено
особе, причастной к делу государственному, барышня при папке коленкоровой
"на подпись" и доложила носиком напудренным, но внятно:
- Он здесь.
- Давайте, - распорядился лейтенант, хотя, казалось бы, кивнуть,
отмашку дать, уместно было бы, приличествовало в данной ситуации самому
Марлену Самсоновичу, присутствовавшему, не удалившемуся гордо и брезгливо,
сидевшему, пусть и не на привычном месте в центре под поясным портретом
(масло, холст) высоколобого калмыка без кепки, но в пальто, однако здесь же,
сбоку у приставного столика с моделью экскаватора шагающего, и, тем не
менее, неловкости не ощущая ни малейшей, шесть раз почти что
член-корреспондент не вздрогнул, не пошевелился даже.
Боялся, может быть, услышать:
- А вас я попрошу покинуть помещение.
Но наш уполномоченный был благородным человеком, офицером, и слово
данное умел держать. Рад стараться! Никак нет! Су-жу Со-му Со-зу!
Но он не пожалел, не пожалел о молчаливом соглядатае, свидетеле,
дышавшем в ухо Ване Заксу. Ведь запираться стал Госстрах. Признал, что был
обижен, не отрицал, что горькую не в меру пил и планы строил мщения, то есть
восстановленья справедливости, был подведен, поставлен, вроде бы, перед
необходимостью и неизбежностью чистосердечного признания, но у черты
последней малодушно замирал, писал, де, письма, разговоры вел, интриговал
даже, переизбранья, кооптированья добивался, но гипс не портил, подобных
мыслей не имел, все это оговор, ошибка, недоразумение, враждебных сил
чудовищные козни и ложь нелепая лиц недостойных не то чтоб в комитете
заседать, а просто звание студента гордое, тем более, доцента, преподавателя
носить. Подробности хотите? Не-а. То есть, конечно, с удовольствием, охотно,
про заговор послушать - мы всегда готовы, но прежде Иван Робертович,
голубчик, дорогой, надо бы груз с души тяжелый снять. Ведь каждый может
оступиться, под чуждое влияние попасть, я понимаю, жизнь сложна... и
искупить ошибку можно, определенно, уж поверьте, только... только одним.
Признанием! Лишь искренность и прямота вам перед Родиной зачтутся.
Так говорите же, черт побери, на что и как вас сионизм подбил.
Э... мэ...
Непониманье, бездна, пропасть, от счастья, от взаимности, приязни в
миллиметре. Да...
И вот, когда уж истекал второй тоскливый час бессмысленной, нелепой
канители, Марлен Самсонович, молчавший, синевший, зеленевший, багровевший по
мере наполнения лоханок и пузыря небезразмерного продуктами обмена,
нетерпенья гневного, вдруг в свою очередь иерархию взаимной подчиненности
нарушил и рявкнул страшной лекторскою глоткой:
- Встать! Хватит! Отвечай по существу!
И задрожал Иван, и оторвал глаза от тусклой без ухода должного латуни
прибора письменного юбилейного, и посмотрел в лицо сначала рыжего,
скуластого перед собой, затем землистое с набрякшими подушечками, жилочками
справа, и понял, с ясностью трагической увидел, осознал - разлюбят, еще
мгновенье и поставят крест, забудут, замкнутся эти люди русские, к которым
он стремится всей душой, всем сердцем, если сейчас же, наконец-то, он не
уступит, немедленно не сделает навстречу шаг... у-уу.. у-уу... и слезы
чистые на гладкую столешницу упали и сил их не было смахнуть.
- Не помню просто... пили мы в тот день с утра... - А ключ где взяли? -
в ответ сейчас же потеплел, смягчился, вселил надежду голос лейтенанта.
- У Кима дубликаты есть... У Игоря... от всех дверей.


ИРКА

А люди исчезали. Да, да, не только начальник дружины добровольной
института горного Игорь Эдуардович Ким, насвистывая на ходу, весь воздухом
сквозь губы вышел, рассеялся в пространстве, утек за горизонт мелодией
задорной и там затих, пропал и Сима Швец-Царев, мотивчиком ли атмосферу
уплотняя, или же мыслью полируя древо, се тайна, но факт, что не звонил,
рукой громилы дверь сотрясая, не орал: - "открой, достану так и так" , не
слал гонцов, не прятался в неосвещенной арке, короче говоря, в тревоге
величайшей, в сомнениях и беспокойстве страшном, уж третьи сутки держал
Малюту Ирку, свою голубку непутевую. Весь день подачи заявленья мерзкого
ждала ответчика истица. Уж полный совершая кругооборот, портвейн почти что
весь, пламень малиновый из емкости початой, ноль-семь литра, глоточек за
глоточком в горло проскочил, сморил, излился струей горячей после
пробуждения, допит был, слит опять, ночь наступила - время белую глушить,
сукровицу и слезы размазывая по лицу, а милый так и не явился по ряшке
двинуть кулаком, ногами тело белое взбодрить, неужто в шутку не вкупился,
озлобился, замкнулся, к другой печаль унес... так и отъехала к полуночи
Ируся одна на свете одинешенька, в тарелку, правда, растрепанную, буйную не
уронила, как в кино, на пионерский пластик щеку опустив землистую всего
лишь.
Эгм-эгм. Фьюить-фьюить.
А Сима что? Он торговался. Царева пытался урезонить Швец.
- Пять тонн, ты че, блин, Вадя... да, где ж, я столько бабок наколупаю?
- Ну, три давай, и два десятка синек, - над младшим издевался старший,
свист со слюной, а смех клубками дыма из пасти вылетал.
Хе-хе.
А с потолка свисали зубья, сталактиты, соски неведомого млекопитающего.
Исчерченные, разукрашенные когтями твари сдохшей, стояли стены досками
стиральными, венчал пещерную эстетику полупустого холла ресторана высшего
разряда "Южбасс" - швейцар, Андрей Арсентьев, вышибала, беседовавший через
цепку с лихими девками, что пересемывали с той стороны дверей стеклянных.
- Ну, ладно, сколько у тебя сейчас найдется, - отфыркав, отсморкавшись,
спросил в конце-концов (все ж снизошел) братишку брат.
- Есть штука, самое большое.
- Хм...
- Вадя, подожди, есть еще...
Кочерыжка, штучка по руке из сплава легкого, легчайшего, не то что там
"Наган" или "ПМ", в карман положишь и не чувствуешь, наоборот, летишь,
поешь, ах, черт возьми, жеребчик дыбом выбит под бойком, орел на щечке ручки
деревянной и словом АЭРКРЮМЭН украшен ствол короткий. Идешь, тихонечко
шуршишь подкладкой и гладишь, и трогаешь прохладный спусковой крючок, и
щелкаешь предохранителем, когда совсем один, а то стоишь и тихо-тихо, как
слепак, читаешь надписи нерусские подушечками пальцев. ПРОПЕРТИ ОФ ЮС ЭЙР
ФОРС.
Револьвер. Его привез из экспедиции таежной, сокровище, награду, за
лето, проведенное с пудовым рюкзачищем на горбу в компании отпетых,
забубенных алкашей мужского пола и нимфоманок, понятно, женского, посланцев
партии геологической Северосибирской, Сережа Карсуков, сосед и одноклассник
Жабы.
- ... ну, знаешь, самолет... немецкий, у наших не было таких... не
веришь?... двери, как у "Волги", ну, прямо так и открываются чик-чик... и
вроде как двигун не спереди, а сзади... да, точно говорю, винт весь
погнутый, он, как обычно... а двигатель, слышь, точно за кабиной... Привез,
а от отца, крутого мужика, забойщика угрюмой шахты "Красная Заря" в высокой
стайке прятал Цурканов.
В неделю раз, другой, когда отец на смене был, а мать в деревню уезжала
с автолавкой, брал, уносил домой, садился у окошка в огород, откидывал
послушный барабан, любовно смазывал, расстреливал, за шифоньером укрываясь,
горку, трельяж скрипучий, родительское свадебное фото, и день, и ночь
икавшие уныло ходики, ну а навоевавшись, нащелкавшись, в тряпицу заворачивал
опять и уносил на место.
- А где патроны-то?
- Да не было, вот крест, три раза приходил туда, как- будто белки
выели.
И никакие не подходили. Калибр тридцать восьмой, как много лет спустя
понятно стало Жабе, ясно, девять миллиметров, такой же точно у "Макарова", и
по длине, что надо, но фланец, невезуха, держать не хочет, еще бы, система-
то другая совершенно.
И с самолетом, кстати, все стало на свои места.
- Немецкий? Быть не может, откуда здесь? Другое дело, я, правда, сам не
слышал от Витали, но кто-то говорил, что парни из его отряда томского
однажды находили американский, из тех, что через Аляску в войну
перегонялись, ленд-лизовские. Тоже, видно, падали... А что? Они нам, вроде,
ни к селу, ни к городу, или какие перемены намечаются? Подарок Картеру?
Мухамеду Али? Тогда найдем какой- нибудь...
- Смотри, доболобонишься, баклан... - не стал в подробности вдаваться
Жаба. Руку пожал, напутствовал комиссара сводной поисковой группы Вадима
Сиволапова, не осрамись там с партизанскими реликвиями, свидетельствами
зверств колчаковских и доблести красноармейской на слете всесоюзном.
Держи, мол, марку, честь не урони. И все.
Да, скрытен был, немногословен вождь комсомольский. И осторожен,
осторожен, как животное. Ведь вся деревня знала, уверенно сказать бы мог
любой жиган чушковский кому досталась пушка, бесценный сувенир, а Цура так и
не сознался, даже в момент отчаянный, когда они с Олегом Сыроватко первыми
из переулка выбежали к пятачку, где в луже крови черной, освещенный
уцелевшей левой фарой, сидел, качаясь, готовясь только отойти под лай
водителя автобуса паскудный, Муса Хидиатуллин, а Карсучок, смешной,
счастливый пассажир, в пыли у смятого крыла вместе с "ковровцем" (с виду
целым, хоть бы хны) уже беззвучно холодел.
- У тебя? - белками поражая круглыми, Сыр проглотил последних пару букв
от бега и возбуждения, дыхание теряя.
- Вчера забрал, - своею порцией фонем едва не поперхнулся Жаба, - как
раз вчера.
И перепрятал в ту же ночь.
Эх, надо было лучше.
Ну, скажем, в грязные трикухи завернуть, потуже завязать и бросить на
дно на самое (да, в жизни Светке никогда не опростать) в дурацкий ящик тот
плетеный, что за стиральною машиной. Или в пимы засунуть, с в бумагу стертой
пяткой и изведенными совсем на скрип крещенский черными носами, их - в
непрозрачный полиэтилен и в самый дальний угол антресолей, коробками
заставить с дачной мелочовкой, мешками под картошку, капусту завалить. Разве
нашли бы?
А так, первое, что взору Игорька открылось, когда он через фомкой
разлученную с проемом дверь вступил в свою поруганную, оскверненную
квартиру, была коробка из-под сандалей чешских "Ботас", валявшаяся в центре
комнаты, среди разбросанного, жалкого в уродливом, циничном беспорядке белья
и шмоток ношеных.
Забрали, суки. Гады, говнюки. Но если... Если бы лежал родимый -
фиг-найдешь, в углу цементом пахнущем на антресолях или на дне под ворохом
нестиранного с года прошлого тряпья, разве бы мог, он, Игорь, не часто, но
иногда, когда подкатывала к сердцу сгустком черным угрюмость, злоба
беспросветная, на заседанье собираясь, гантели откатить и из-под стопки
шерстяных носок извлечь трофей, откинуть барабан, крутнуть, вернуть на
место, перещелкнуть предохранитель и бережно в карман пиджачный внутренний
бесценный всепогодный отправить талисман?
Никогда. Никогда, в президиуме сидя, не смог бы он тогда улыбкой
благосклонной согревать, ласкать болотным взглядом бородавчатого полоску
белую на черепе оратора, ложбинку бритую за ухом трепача на идеальном для
выстрела навскидку расстоянии.
Нет, нет, не мог.
За этот, ни с чем несравнимый, обалденный кайф - прицельной планки
воображаемую горизонталь с пупочкой мушки совмещать и, задержав дыханье,
плавно-плавно, мягко, как это только можно сделать в сладком забытьи, сне
наяву, прижать железный спусковой крючок к защитной скобке, едва не отдал
честь семьи, и репутацию, и будущее самое болван, кретин и недоумок Сима
Швец-Царев. Конечно, загорелся он, едва лишь показали дураку пустую
безделушку без патронов, "Кольт" настоящий, и сдался, каких уж ни были
зачатков разума лишился и согласился, взялся не только спрятать у себя заем,
но и продать неправильное, меченное барахло.
Но, впрочем, хорош и Жаба, в миг долгожданный и неповторимый, когда он
на колени мог поставить буквально всю династию от бабки до внучка и
требовать чего угодно, смешной зверюга черноглазый тимуровца, неловко так
ладошки мявшего под коридорным абажуром розовым, не выпроваживает вон тычком
ручищи волосатой в спину, нет, в комнату к себе ведет и долгую имеет с ним
беседу. И ждет потом звоночка телефонного, нечаянной, быть может, встречи,
надеется, на слово полагается бродяги, пообещавшего найти, узнать, куда уйти
мог нефигурировавший в заявлениях, незафиксированный в протоколах предмет из
легкого металла с вращающимся на оси подвижной в окошке неразъемной рамы
барабаном. Ну-ну.
Вот вам отгадка детская загадки для доброго десятка разведенных жизнью
по разным кабинетам, но одинаково взволнованных товарищей, что даже не
открывшись столь напряженно искавшим подобие какой-нибудь хоть логики умам,
позволила, однако, к неудовольствию одних и вящей радости других все
сохранить, как есть.
Ага.
А пушка? Она, собственно, лежала, валялась по большей части в бардачке,
воняющем дорожной пылью отделении рыдвана симкиного, малолитражки битой,
хозяин коей в отличие от бывшего владельца многолетнего вещицы из арсеналов
армии воздушной, с теченьем времени все меньше склонен был таиться,
прятаться, стесняться, то есть, признаться надо, так обнаглел с весенним
пробуждением и перевозбуждением системы эндокринной, что пару раз уже
случалось, даже тыкал людей совсем малознакомых: - Он не заряжен, гы-гы-гы,
- ствола обрубком в бок. В общем, возможно, во-время, по-родственному брат
Вадим изъял у младшего, ей Богу, идиота дуру, избавил он неснаряженного
механизма:
- Крючок что надо... Пойдет, давай сюда, - короче, посидели плечом к
плечу, поговорили Швец-Царевы о том, о сем, на вид товарный потерявших пару
лет назад сидениях передних "Жигулей", и по рукам.
Вадим, тюфяк, который проиграет сегодня же хлопушку в карты, вернулся к
хлебному вину в кабак, а Дима поскакал, помчался сшибать, выпрашивать,
набрать во что бы то ни стало к полудню завтрашнего дня не много и не мало -
полтора куска.
Да, господа, не кинулся, речь уснащая поэтическими оборотами, просить
руки своей кисули, пинками выражать судьбе покорность, готовность пуд соли и
фунт лиха разделить. "Агдамом" - жидкостью для снятия мигреней,
разглаживанья преждевременных морщин и обесцвечиванья гемотом, им даже
пренебрег, и в результате горемыка Ирка наедине с народным средством
безотказным нахрюкалась опять, вновь набралась, нарезалась, надралась, а
утром в таком очнулась ужасе и страхе, что булек пять всего отмерив чаю
горького, собралась и поехала (впервые за неделю целую) в свой институт (и
не судебно-медицинскую пройти там экспертизу), а лекцию прослушать доцента
Кулешова о внутреннем строеньи тела человеческого.
Не помогло.
Неконтролируемое введенье в организм продуктов органического
происхождения, разнообразие сосудов, путей проникновения и дозировки,
последних дней безумства настолько радикально размягчили вещество в коробке
девки черепной, что лапушка, убей, а вспомнить не могла, она ли, часов всего
лишь тридцать тому назад утехам предавалась непотребным под щурившейся
неприлично на небесах луною, потом дыханием тяжелым туманила патрульным очи,
и, наконец, писала заявление, в шинели милицейской у батареи сидя?
И спросить, проконсультироваться, пусть из намеков, обиняков неясных
заключить, понять, она ли требовала в самом деле:
- Несите в сад, гвардейцы. Хочу в пруду купаться, как графиня,- просила
ли шершавым языка кресалом о небо чиркая:
- Найдите его, мальчики, - качала ли злорадно головой:
- Он, Сима, Дима Швец-Царев, - определенно, положительно, ну, просто
было не у кого.
Вот если бы любимый обнаружился, ее, заюлю, ждущим, поджидающим в
подъезде с кастетом или кулаком хотя бы уж, обернутым для сохранения
костяшек легкоуязвимых мохеровым шарфом, все прояснилось бы мгновенно, и
контур, и объем, и цвет тот час же обрело. А так, увы, в пространстве
малонаселенном она плелась, не в силах отличить горячки белой смутные
знаменья от омерзительной реальности, лишенной узнаваемости, затуманенной
продуктами переработки забродивших ягод. И с каждым шагом, метром и верстой
все гуще, все безнадежней, непроглядней становился мрак за белой, потерявшей
гладкость и преждевременно жирком подернувшейся спиной девицы безрассудной.
Господи, ах, кабы об этом исчезновеньи целых суток из ватного сознания
Малюты два шалопая гнусных знали, Вадим Царев и друг его, приятель, дежурный
офицер центрального отдела УВД Андрей Дементьев, не беспокоясь ни о чем,
точнее, думая лишь как на лицах подлых серьезность подобающую сохранить,
продать они могли бы Симе, от страха оказаться зэком готового на все, то
самое, рукою пьяной идиотки, наклон чередовавшей с правого на левый
беспорядочно, писаное заявление. Кое, кстати, не могло считаться таковым, то
есть бумагой официальной, поступками и намереньями способной управлять лиц,
облеченных властью и наделенных полномочиями. Поскольку весельчак Андрюша,
допросом голой бабы насладившись, детали все обсмаковав, не зафиксировал,
как того требуют устав и долг, бумаги поступление в журнале соответствующем.
Входящий номер сэкономив, листочек дважды перегнул и положил в карман, под
серое х/б упрятал кителька. Ну, а с зарей, освободившись и сдав дела, дошел
до автомата телефонного ближайшего и неожиданным звонком развеял метаболизма
утреннего тягость врачу команды первой лиги Вадиму Швец-Цареву.
- Вадян, не хочешь ли стрясти с сыночка Симы тысчонок пару на пропой?
Не знали, не ведали затейники, как им судьба благоволила, и вынуждены
были потому мозгами пораскинуть, поработать, чтобы решить, как потаскуху
нейтрализовать наверняка.
А потаскуха хотела, то есть ее как приступы пульпита частые, желание
одолевало, подкатывало неодолимое скорее же, скорей, увидеть Симу, в глаза
зеленые взглянуть и восторжествовать, или же сникнуть, опустить головку, но
от навязчивого бреда освободиться, отделаться раз и навсегда. Звонила ему в
среду дважды - не застала, хотела завалиться в "Льдину", но вновь со счета
сбилась, запуталась в стаканах и задремала в ванне, уснула, гуманно вместо
пароходиков пустив в естественной стихии поплескаться снова куски-кусочки
заглоченной без предварительной работы челюстей и языка, рыбешки, сайры
тихоокеанской из банки металлической.
Ну, а четверг, ах, Господи, сулил ей, наконец, чудесной встречи
долгожданное мгновение, ибо, благодаря счастливому стеченью обстоятельств,
Малюта лишена была возможности нажраться раньше времени. Марина Воропаева,
медичка-одногруппница, ее зазвала после уроков в гости на камешки взглянуть.
То есть, отвлечься, заглушить тоску и скоротать часок, другой (покуда
влажная уборка превращает заведенье общепита в вертеп, гнездо порока),
бокальчик сушнячка всего лишь при этом накатив.
- Сережки, два колечка, цепка... - смешно и быстро тараторила Марина на
ходу.
- Длинная? - Малюта, пусть вяло, но демонстрировала к жизни интерес,
как видно, стойкий, и это несмотря на ужасы и мерзости ее.
- Ага, - тряслись волосики бесцветные в ответ, - до сюда вот.
- Ты че, все в бигудях и спишь, - на раздраженье нерва зрительного
неадекватно реагировал язык запойной Ирки. - А разве некрасиво? Мне локоны
идут.
Жила Марина рядом с институтом. За рощей кировской березовой, резную
русскую листву которой воспитанники детсадов днем сотрясали криками
безумными, а вечерами, готовясь к бою, молча раздвигали угреватыми носами
учащиеся школ и ПТУ района. Два шага, идти минут пятнадцать.
Итак, сережки, два колечка, цепка. Еще одна невольно нам открылась
слабость, цветок в букете, малинки чудные пупырышки в мисочке с черными
дробинами смородины. Любила девушка округлость пальцев пухленьких
подчеркивать и шеи белизну, ключицы мягкие изгибы оттенять продукцией
пошлейшей ювелирной.
Причем, имея деньги на изведение, пусть не литрами, но все же порчу
крови продавщицам магазина специального "Кристалл", в котором рядом с
бархатом витрин, соседствовала кожа портупеи постового с "Наганом" на
шнурке, предпочитала Ирка золотишко брать, ну, скажем, у Маринки Воропаевой.
Сомнительного, будем откровенны, да, происхождения цацки, зато куда дешевле
и в кредит. То есть с задатком, а то и без него, и с длительной рассрочкой,
это уж как правило.
Собственно этим-то и заманила Воропаиха.
- Да, ну, не важно даже, мне бы только знать, что ты возьмешь. А деньги
хоть когда, на той неделе, если сможешь половину, а остальное в июне можно
даже.
- Лишь бы понравились тебе, - повторяла она, ведя тропинкой рощи
городской Малюту к дому. Туда, где щеголихи, в крахмальных кружевах березы,
сдавали караул одетым в робы серо-зеленые б/у, высоким тополям, к полоске
пыльного, щербатого асфальта с названьем улица Лазо. Как-будто ничего живет
Маринка, когда к ней не заявишься - в квартире никого, фатера вроде бы, что
надо, однако, фиг, гульнуть по-настоящему нельзя, ибо под вечер неизменно,
на гвоздик свой повесив респиратор и душ приняв с казенным мылом, мать
Воропаихи приходит, мастер режимного завода "Авангард". Сегодня, впрочем,
сечь стрелки часовой клюющий носик не было нужды:
- А выпросила два дня отгулов и к сестре уехала в Новокузнецк.
Все удивительно сходилось, одно ложилось к одному, и не спешить с
деньгами можно, и есть бутылочка "Ркацители", и мать уехала надолго. Как
странно. Не смущает гладкость? Или нормально? Ешь да пей, иди, если ведут?
Короче, видя, что на мозги Ируси полужидкие рассчитывать нельзя никак, знак
ей послало Провиденье милостиво простой и грубый. Когдя подружки проходили
под черными балконами панельного урода номер 9 по улице Лазо, к седьмому
направляясь, пальчики детские разжались и пакетик полиэтиленовый, наполненый
неаппетитной взвесью пемоксоли в растворе порошка стирального, с четвертого
(двенадцать метров разгоняться) этажа под ноги Ирке ухнул. Жах!
И освежил ей юбку, блузку и лицо.
Ой, мама.
Вот тут бы кинуться наверх, заставить стуком, страшными угрозами
бандитов малолетних дверь отпереть, дождаться папы с мамой (или найти их в
кухне у соседей), и страшный закатить скандал, чтоб экзекуции суровой
насладиться справедливостью.
А после, на часы вглянув, товарке бросить:
- Давай уж завтра.
И на автобус, на автобус.
Не тут-то было, секунды даже не дала Марина развинченному организму
Ирки для отработки правильной реакции.
- Ой, это алкашей отродье, ублюдков пара всем известная, - схватила за
руку подругу, - брось, бесполезно с ними связываться, пойдем, пойдем,
сейчас, мгновенно состирнем и выгладим. Ни пятнышка не будет.
Вот так, благое дело, и то во зло себе способно безмозглое созданье
обратить. В общем, когда бесшумно, за платяным шкафом от зеркала
голубенького хоронясь, два чина младшего командного состава
милиции-заступницы к ней сбоку подобрались и руку больно заломили, поставив
в позу малосовместимую с понятием о гордости и чести девичьей, на ней, на
глупой, не только золото чужое имелось тут и там, но и костюмчик новый
финский воропаевский. - Закрыла, закрыла, - взвыла за спиной, согласно
уговору, плану, запричитала, заголосила Маринка, крыса, тля, сама каких-то
пять минут тому назад устроившая грандиозную примерку, - у мамки в комнате
закрыла и обокрасть хотела. - Ты че, совсем? - шуршало горло скрученной,
униженной Малюты.
- Ой, помогите, помогите, - трясла льняными кудельками Воропаиха, не
реагируя на клокотание и шелест, еще бы, ей так по-дружески, доступно эти
двое в форме объяснили накануне, вчера буквально, что за торговлю краденым
статья есть в уголовном кодексе двести восьмая, и предусматривает в случае,
когда в деяньи этом промысел возможно усмотреть, срок, детка, от пяти и до
семи. - Воровка мерзкая, паскуда.
Короче, получилось. Получилось, скрывать не станем. Не зря топтали
травку утро целое, березовым дышали ароматом рощи два мента, не то посуду
собирали, не то грибочки на супец.
Итак, уже к одиннадцати часам имел Андрей Дементьев на руках три
документа.
А. Гражданки Воропаевой Марины Викторовны заявление о грабеже.
Б. Протокол допроса задержанной с поличным на месте преступления Малюты
Ирины Афанасьевны, студентки курса первого мединститута.
и В. Бумагу, которая свидетельствовала, безусловно, сомненья, мучавшие
девушку последние два дня, галлюцинации, виденья, бред, оставили ее, хвала
Создателю, сон разума несчастного (без лишней суеты, поездок, встреч и
неизбежных возлияний) вдруг разрешился абсолютной ясностью, внезапным
осознанием содеянного, глубоким сожалением и искренним раскаянием.
То есть, пусть снова под диктовку, но рукой тверезой на сей-то раз
Малюта Ира изложила, сиреневой приятной пастой мотивы, побудившие ее
оговорить, оклеветать солдата срочной службы Диму Швец-Царева.
"... из чувства мести, ревности и с тайным намереньем шантажировать в
дальнейшем его и членов семьи указанного молодого человека, для получения
денежного выкупа..." Да-с, ловко. Ну, а то, что девушка в теченье вечера ему
четырежды пыталась съездить по мусалу, значенья, в общем, не имеет. Ведь не
попала же, шалава.


ЖАНИС

А в это самое время свадьба пела и плясала всего- навсего в двухстах
пятидесяти километрах к западу. По Красному проспекту города Новосибирска,
по главной, расцветавшей, зеленевшей артерии его, законам физиологии
нормальной вопреки плыли веселые и шумные отбросы общества, участники
вокально-инструментального ансамбля популярного "Алые", ну, безусловно,
"Паруса". Передовой отряд эстрады молодежной изрядно укрепленный
поклонницами из числа аборигенов, горланя, па выделывая несусветные, на
полквартала растянувшись, все ж продвигался, тем не менее, к заветной цели,
гостинице на берегу реки великой "Обь".
Тон в авангарде задавал блондин наружности разгульной, но приятной,
двух барышень за шейки с нежностью придерживая (беленькая справа, черненькая
слева), он хрипом удалым вечерний воздух волновал, подмигивать при этом
успевая и той, что семенила, и той, что шла вприпрыжку:
- Всевышний, купи мне Газ двадцать четыре, Друзья на колесах, А я пилю
пехом.
- И ножки, - подхватывал сзади еще один, лохматый, живописный,
отставший малость с дамой, пусть одной, но боевой наредкость, умудрившейся
уж две из трех возможных молний кавалеру расстегнуть:
- И ножки устали, и нет больше сил, Я жду в эту среду Большой черный