Солоух Сергей - Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева - Скачать бесплатно

служебной. Вздрагивает железный остов карусели, бодаются вагончики веселых
горок, качели звяканьем задорным откликаются. Ток дан, поехали, ура! - Люба,
- орет в прихожей Сима, под вешалкой ногою шаря, рожа со сна еще измятая,
одна рука в рукаве, другая тычется в подкладку куртки, бьется комсомолка, то
в карман попадает, то в дыру под ним, - где мои ботинки, Люба, черт возьми?
Ох, не зря, не напрасно он ей сегодня привиделся, голубчик, под утро
явился черный, весь в щетине, надо лбом густая жесткая, на подбородке редкая
колючая, а на щеках, так, пушок детский, и страшно, и жалко.
- На, - выносит из ванной еще блестящие от влаги. Хрясь, разодрал-таки
чухонский шелк по шву до пояса.
- Митя! Неужто так пойдешь? Давай зашью.
Какой там. Вылетел, выскочил, унесся, и вдруг ... звонок. Господи,
спаси и сохрани, все к одному, какой знак-то нехороший. Вернулся.
Ключ выронил, потерял, от жестянки своей, в папашин тапок фетровый
прямиком угодил.
- Да вот же он.
Даже в зеркало не глянул, не посмотрел. Захлопнул дверь и был таков.
Ну, жди беды. Ой-ой-ой.
Спакуха! Все будет тити-мити.
Неисправим, неисправим. Положительно, определенно.
Итак, выруливает, урчит мотор, газует Сима, ну, если только от двери до
двери, от сиденья до кровати пяток, десяток километров на своих двоих
проделавший за год потомок никудышный рода славного. Едет, а ехать-то, проще
плюнуть, сморкнуться, дольше ждать, пока с неглавной Ноградской на основную
50 лет Октября автобусы-гармошки выпустят.
Но прибыл. Свистнул снизу, балконная, горячий солнца шар ему в лицо
катнув, уходит внутрь дома дверь, и в майке, полуголый, в проеме кирпичном
возникает живой- здоровый Юрка Иванов.
- А, Симка, ну, поднимайся, че стоишь.
Друзья, корешки, сидят как люди напитком из солода, из ячменя отборного
желудочно-кишечный услаждают тракт, закусывая рыбкой - вся "Правда" в чешуе.
- Садись. Хлебни малеха. В картишки перекинемся.
- Какие картишки, лыжи-кран. Тут такая папа-мама. - Ну, ну, - качают
головами братья, у одного в руках подлещик, полбока съедено, и у другого -
замученный на солнышке рек обитатель пресноводных - башки уж нет. -
Заявление, говоришь, написала, двустволка, сука. - На тебя катит, шалава,
тварь.
- А я же... я же там... да вы-то знаете, блин, мужики... я там и близко
не был.
Сухие сыплются ошметки на мятую газету, в стаканах оседает, на гранях
пытаясь удержаться, пена.
- Чего уставились, - противная, набухнув вмиг, соскальзывает капля
крупная, располовинивая Симу струйкой от шейного до тазового позвонка.
- А?
Кадык Павлухи отсчитывает бульки.
- Да мы-то что, - из пасти вынимает кусочек нежный позвоночного
усопшего Юрец, - а мы, хрен его знает, был ты там, Сима, или нет.
- Мы-то сами, - второй кивает, - вчера с утра до вечера у бати
горбатили на даче.
Ух.
И от пивного освободившись кома, так смачно, громко перед репой Симы
губами делает:
- Пык-пык.
Козлы! Вонючки! Это их Сима кормил, поил, товар им самый лучший
отдавал, считай задаром.
Паскуды!
Но, нет, не обагрилось кровью поле брани. Увечий, телесных повреждений,
влекущих стойкую утрату трудоспособности Создатель не допустил, героической
110-й не дал разбавить позорную 117-ю.
Да и Швец-Царев, всем известно, с расстояния в полшага заехать точно
пьяной бабе и той не может, а братья (вонючки, в самом деле) ему за спину
длани заведя, то есть возможность полную имея красавца расписать по полному
разряду, разумно (и в этом не откажешь сволочам) не стали оставлять на нем
свидетельств дружеской беседы.
- Ну, че? В хайло или по рогу? - глумливо младший прыгал перед ревущим,
но бессильным из клейких пальцев упитанного Иванова-старшего запястья
вырвать Симой. - Да между ног ему. Кирзач надень батянин, я подержу, - не
суетиться Юрчик предлагал, легко справляясь с тощим футболистом, лягнуть его
в надкостницу бессовестно пытавшимся.
Но, повторяю, цел остался Сима, в конце концов всего лишь был пинком,
ударом голой пятки грамотным за дверь отправлен, в подъезд, на волю.
- Я удавлю вас, говнюки, - как идиот ломился Сима обратно, назад,
стучал ногами, кулаками в нормальную, еще плененными однажды европейцами
соструганную и навешанную дверь.
- Перестреляю, как собак.
Ха, подумать можно.
Короче, вырвал с мясом, с древесной пылью на шурупах, звоночка кнопку,
лишил контакта разъемы медные, об пол шарахнул дрянь пластмассовую, о
шашечки копеечного кафеля, заверил грязным полукругом каблука и вниз по
каменным ступенькам пролетов лестничных, к машине двинулся, плюясь и устилая
путь общеславянскими корнями, то есть словами, от сердца шедшими.
Хлопает дверца цвета "сафари", проснувшийся стартер похмельной дрожью
оживляет безумный драндулет, поехали.
Куда?
Точить ножи, затворы смазывать?
Ну, нет, мысль эту оставил Сима, точнее, она сама, под крики психа,
уханье двери, прискорбный полимера писк преобразилась, растеклась по дереву,
перескочила от братьев к Ирке, прошлась от уха к уху колесом, рондат, фляк,
сальто с переворотом отменно выполнила, в воде зеленой угрюмого "оно" на
краткое мгновенье скрылась и вынырнула со словом "Сыр" в кривых зубах.
В общем, возможным счел повременить с братишками Симак, поставил
галочку, загнул по-свински ушком уголок, закладку вставил и задвинул ящик.
Решил сосредоточиться на главном, историк неудавшийся, на Ирке, на Малюте, а
частности, детали "разъяснить" потом, впоследствии. Иначе говоря, внезапно
новая открылась перспектива Швец-Цареву, и одного знакомого он захотел
немедля повидать, не то чтобы близкого, но рюмочку случалось пропускать за
одним столом, однажды дело даже назревало общее, какой-то общий намечался
интерес, однако, сорвалось (но, впрочем. ничьей в том не было вины, так
обстоятельства сложились), короче, надумал Сима поговорить, потолковать,
покалякать с Олегом Сыроватко.
Скуластым малым, с которым в том году его Виталька познакомил Коряков в
"Томи", в бедламе вечной пьянки. - Это Сыр, Сыр, - на ухо начал горячо
шептать и к столику плечом, бедром, так незаметно стал поддталкивать, туда,
в уютный закуток, где в сполохах багровых пульсирующей басовой струны
светился зуб.
А Сима, хотя к тому моменту практически всю норму свою вечернюю уже
успел принять, заметил тем не менее, едва лишь сел за скатерть белую, и
шрама рваную бороздку под губой, и маленькую синюю корону, как солнце с
лучиками детскими, в укромном месте на фаланге среднего с той стороны, что
безымянным, рабом, шестеркой бессловесной прикрыта от взглядов посторонних
обыкновенно.
- Проблемы будут - не стесняйся.
- Зарезать Ивановых можешь?
Ну, нет, нет, Господь с вами, это так, глупость, мелькнула, конечно, в
голове, в запале, в азарте детском и в нечто путаное, не вполне еще
понятное, но дельное, определенно, превратилось.
- Ээ... короче, баба... елы-палы... без лишней только суеты... того...
но, чтоб наверняка... без нюансов... не посоветуешь?
Сыр! Вот кто Симе нужен. Он-то знает точно как и чем ее прищучить,
подкараулив завтра утром у рощи по дороге в анатомичку, а может и поможет
сам, нет, вряд ли, скорее даст кого-то из своих лбов, не важно, факт то, что
завтра она свою дурацкую бумажку пойдет и заберет. На мелкие, мельчайшие,
все в тараканчиках лишенных смысла букв порвет кусочки и пустит по ветру под
хохот, гогот, хрюканье и кашель сиплый Симы.
- А теперь иди сюда!
Всего-то навсего.
Но, черт возьми, в полупустой, лишь соусом мучным говяжьим пахнущей
"Томи" не оказалось Сыра. Сима, винцом болгарским балуясь, прождал его до
пяти, после чего смотался в "Солнечный", там угостился "Айгешатом", но
взглядом по залу, в котором кухни ароматы в час сей соединялись с синевой
прогорклой табачных заводей, напрасно шарил Швец- Царев, вернулся в "Томь",
где железы танцующих уже работали вовсю, ингредиент последний добавляя
тонкой струйкой в коктейль миазмов заведения привычный. Не появился.
Каждый день с завидной неизменностью сидел Сыр там, в своем углу перед
графинчиком с прозрачной жидкостью, и в черных его хрусталиках ногами кверху
плавал, толкался, с ума сходил, сгорал в мерцании полярном безумный зал.
Но сегодня, именно сегодня, тот круглый столик маленький табличка "не
обслуживается" одна лишь украшала. "Южбасс"? Махнул туда. Последняя надежда.
И в холле, в дверях столкнулся с братом.
- Значит, не знаешь, как без шума ее заставить забрать телегу? - за ухо
Симе струйку дыма мутного пустив, с ухмылкой скотской, Вадя рассказ балбеса
заключил. - А ты что, знаешь?
В ответ, все также гнусно скалясь, брат колечко выпустил красивое,
полюбовался нестойким бубликом из тухлой окиси "ВТ" и тихо, тихо произнес:
- Пять тысяч, Сима.



ВЕЧЕР

Итак, горели фонари, шары, наполненные желтизной, сходились где-то там,
во мраке межпланетном (должно быть, над троллейбусным кольцом), парили,
зигзагом, вереницей уходя вдоль бесконечного ночной порой Советского
проспекта в никуда. Под ними по серому с наждачною искрой, еще прохладному,
весеннему асфальту под взглядами мооровских ударников и передовиков,
бессменно обреченных бдить на стендах пять на три среди еще нетронутой
косилкой зеленстроевской травы молоденькой газона разделительного, по правой
строне красивой улицы с домами желто-красными брели - угрюмый юноша и
длинноногая девица. Оба нетрезвые.
Опять. Впрочем, сегодня Валера Додд вполне, так ей самой, во всяком
случае, казалось, владела, управляла организмом, расслабленным слегка лишь
телом, по крайней мере, контролировала положение свое в пространстве. И тел
иных стремительно несущихся на битых "Жигулях" или же, чем черт не шутит, на
своих двоих, возможными параболами, кривыми, огибающими, траекториями
интересовалась. То есть, известной бдительности не теряла, посматривала,
ресницы вскидывала, поводила носиком, окрест бросала взгляды быстрые, и
очень ловко (опыт!) как бы в тени держалась кавалера своего.
Что же касается Ленчика Зухны, а это он шел с Лерой параллельным
курсом, то приближаясь к ее обласканному бризом встречном бедру на ширину
ладони теплой, то уходя на метр, на два куда-то вправо (считать щербины?
выбоины гранитного бордюра инспектировать?), маневры девушки чрезвычайно
усложняя, бедняга трезвый-то с эмоциями не справлялся, сладить не умел, а
тут такое, сразу, после года невезения тотального вообще, и с бабами, их
род, в частности, да еще в день... в день, который, определенно, не мягким
женским завершиться должен был, а острым, грубым и мужским - кастетом,
финкой, АКеэМом.
Я знаю, ты мне не поверишь, Я знаю, ты смеяться станешь, Если я скажу,
что кайфа Большего уже не будет.
Да, она шла рядом. Это создание в высоких сапогах и джинсах голубых,
ЭлЭй вумен, Ю гел, та, из-за которой только лишь последних пару месяцев,
поклясться можно, нет- нет, а приходил Зухны туда, на Кирова, как-будто в
гости, по делу, мимоходом, к гнилому Кузнецу. Как медленно, неторопливо он
двор пересекал, входил в подъезд, у ящика "для писем и газет", у Лериной
двери стоял, старательно, неторопливо сминая, укорачивая папиросы трубочку,
курил, посматривая вниз с площадки между первым и вторым, и наконец зачем-то
не ту, еще для маленького Толи на уровне плеча (груди, пожалуй) Зуха
долговязого прикрученную кнопку нажимал.
Ни разу, ни разу, Боже мой, они не встретились, нечаянно, так, как ему
хотелось бы, в подъезде, где только паучок, готовясь к летнему сезону над
бездною качался деловито, отчаянный верхолаз.
И вот сегодня, надо же, в постылом третьем корпусе ЮГИ, в забытом
всеми, кроме несчастных, обреченных ради пометки - "уд" в графе "работа
курсовая" чертить бредовые узоры шариков и роликов каких-то тошнотворных
коробок передач, в унылом коридоре, она к нему сама шагнула, как невозможное
виденье из солнечного конуса возникла, приблизилась и, улыбаясь хорошо и
просто, спросила: - Не скажете где дискоклуб?
Ну, как же мир устроен идиотски. Из всего разнообразия людей на этом
шаре, истоптанном и унавоженном, в огромном городе, вселившим недавно с
положенною помпой обитателя полумиллионного в квартиру с видом на
химкомбинат, девчонка чудная, курносенькая, славная, увидеть пожелала не
кого-нибудь, а своего соседа со второго этажа, Толю Кузнецова, барана,
прожившего, прокуковавшего над ней пятнадцать лет, и на вопрос приятеля,
расплющившего пальцев длинных подушечки шершавые о подоконник:
- Скажи, а как ее зовут, не знаешь? - сумевшего всего лишь равнодушно
пожать плечами.
"С чего ты взял, что я фигней подобной могу вообще интересоваться?" Вот
так, у него под носом непостижимым образом каким-то нечто, еще казалось бы
недавно в салазки лайку запрягавшее, вдруг превратилось в мечту волшебную,
сошедшую с обложки удивительной, еще нераспечатанной пластинки, а Толя,
идиот, и не заметил.
- Не скажете где дискоклуб?
- В обмен.
- На что?
- На ваше имя.
Он мог коснуться ее губ, лица... он мог...
- Валера.
Итак, ей не пришлось в "уазике", зеленом ящике редакционном в училище
ремесленное ехать, дабы там снять сюжет о том, как завсегдатаи недавние
районной комнаты милиции, путь исправления избрав, овладевают навыками
нужными швей-мотористок.
Не-а.
- Валерия, - ее начальница приветствовала голосом от непрерывной
ингаляции, вдыханья неумеренного дыма ядовитого незнавшим, чудной,
мелодичной середины тембра, меж шелестом и писком смешно метавшимся и
путавшимся в мелких, не прочищавших глотку, увы, совсем, комочках кашля.
- Все отменяется. У них вчера там эта отличница, которую подсовывали
нам, другую дуру исколола ножницами так, что в областной полночи
шили-зашивали.
Да.
Но ехать надо все равно. Правда, не на машине, ее забрал с утра и
возвращать не собирался отдел кондовый сельской жизни, на автобусе
предстояло Лере прокатиться до центра. Домой вернуться, можно так сказать.
- Ты представляешь, - бычком пространство протыкала Кира, прикуривала
от жалкого, истлевшего и вновь дырявила эфир, - они сами позвонили. Прямо
сказка какая-то. Отличное, сказали, начинание. Мы целиком и полностью за. А
главное, ну, надо же, как повезло, своевременно, сказали, и актуально.
В общем, похоже, попала в точку Кира Лабутина со своей "Студией Диско",
а это помимо всего прочего означало вот что, Валера Додд, должна была,
конечно, неминуемо звездой телеэкрана стать, ибо, ее, красулю нашу,
предполагала Кира Венедиктовна ведущей сделать популярной (ну, кто бы
сомневался) молодежной передачи.
Замечательно.
Не рукой, сующей в кадр микрофон, не голосом, испорченным простывшим
аппаратом, не ухом-носом, мелькнувшим в какое-то мгновенье черной галкой, ей
быть отныне в центре, в фокусе, под светом плавиться юпитеров, свой дивный
морщить пятачок, в волненье приводя всю еще годную к воспроизводству часть
населения промышленного края.
Ух!
Но прежде, прежде, надо было еще поработать, потрудиться, засучить
рукава, подоткнуть юбку.
То есть.
- Вот, Валера, координаты. Это коллектив горного. Клуб "33 и 1/3".
Лауреаты областного конкурса, между прочим. С их программы нам рекомендовано
начать. Поезжай, разыщи, побеседуй, и обязательно узнай, когда у них
ближайший вечер, когда можно приехать посмотреть на них и, кстати, заодно
спроси, что эти дроби означают.
- Дроби... ну, это просто скорость вращения долгоиграющей пластинки, -
старался, лез из кожи в конопушках Толя, перед нежданной гостьей суетился,
не знал, где усадить, чем угостить и как к себе расположить, - тридцать три
и одна треть оборота в секунду... простите, в минуту, конечно же... придете
домой, посмотрите, всегда на лейбе пишется.
Ах, ах, ах, кого благодарить за столь счастливое светил расположение
небесных, благоприятное звезд сочетанье и луны? Судьбу ли, свою невиданную
прозорливость или же лейтенанта Макунько, Толян, право, не знал. Но склонен
был, все больше укреплялся в мысли, да, что это он, лично Кузнец, свою удачу
выпестовал, выковал, принес, как аист (буревестник?) всем кто ему поверил,
за ним пошел.
Короче, глаза Анатолия горели, уши алели, рука то крошки мелкие катала
в кармане чешских брючек плисовых, то теребила значок вишневый на праведной
груди, душа его плясала, пела, как дура прыгала, вертелась, стучала пятками,
дышала часто, и Толя даже фигуру гнусную поэта, посмевшего не только вновь
сюда явиться, но так непринужденно угол подпереть спиной, законам
распостраненья света вопреки не видел, игнорировал, не замечал.
Но, впрочем, негодяй терпенье коллектива популярного испытывал недолго,
послушал, постоял и тихо удалился, вышел.
Исчез.
Еще примерно час окучивал девчонку телевизионную Толян, показывал
сценарий, крутил отрывки песен, слайды демонстрировал и напоследок (с плеча,
геройски, махом) пообещал в четверг ближайший, то есть буквально
послезавтра, все это уже в логической последовательности, в единстве
композиционном повторить.
На удивленье гладко получалось. Славно. У вас товар, у нас купец.
Отлично, замечательно.
И тем не менее лишь каши манной бултыханье ощущала Лера в груди своей.
Не ликовало сердце. Укачивало, ни чашки черной жидкости с немеренным объемом
растворенных углеводов, ни трубочки бумажные, набитые травой сушеной
туго-туго, не помогали, не оттягивали, словно в "УАЗе" редакционном,
несмотря на хамство и самоуправство вечное отдела сельской нудной жизни, все
это время она тряслась, куда-то ехала, качала головой, железные предметы
круглой задевала и запахи вдыхала мерзопакостные бензина, масла и резины
запасной.
Бэээээээ. Брррррррр.
Напиться бы водички чистой, прохладной, смочить виски проточной и
упасть, в простынку завернуться, баю-баю. Но путь домой, кто знает, кто
предскажет, уж не ведет ли он (какими закоулками не пробирайся, а двор свой
собственный придется пересечь) к автолюбителю бухому, Симе, прямо в лапы:
- Что, думала обманешь? Га-га-га!
Где ждет ее уже животное, томимое весенним полнолунием разбуженным
инстинктом смены телки, чушки: - У-тю-тю-ююю, лапушка!
Ах, в самом деле, Боже мой, определенно, не надо выход запасной искать,
так и идти, нести улыбочку, паралитический бутончик, бантик, к тому, что
терпеливо, носатенький такой, ждет ее, Леру, ну, кто бы сомневался, сохнет в
коридоре у отопленья ледяной трубы.
Конечно, она его узнала, еще бы, с первого взгляда, и это несмотря на
общий недуг, заметно исказивший черты лица одного и зоркость притупивший у
другого. Он, Зух, великий, безусловно, имел святое право ее не помнить, не
замечать веселую дуреху-восьмиклассницу порою давней, не обращать внимания,
не видеть разницы меж фартуками белыми, но, она, Лера, разве способна была
забыть тот вечер выпускников, те обалденные, безумные, лихие танцы, что
завершились воем скорой помощи? Их провела, работавшая билетершей в клубе
энергетиков, мамаша Ленки Чесноковой через служебный, и они втроем (еще
Малюта) стояли сверху на балюстраде, все не решаясь двинуть вниз, страшась
попасться педагогам на глаза. (Занятно, между тем, и то, что память девичья
лишь образ поэта забубенного, отчаянно рявкавшего в микрофон, гитару
мучавшего, сохранила, а вот Толин приятный лик соседа, безумье добросовестно
на свиристелке "Юность" оформлявшего в углу, увы... да, стерся. С одной
стороны, точка обзора не способствовала, с другой, скромность Толяна
общеизвестна).
Всего-то минуло три года, и Лера баскетболистка- малолетка звездою
стала, а гордый независимый бунтарь - беззвестным, с лопатой ночи коротающим
работником котельной Центральной бани с номерами, робеющим, смущенно ждущим,
ха-ха-ха. Приятно, что ни говорите, на лестницу похожа жизнь.
Да, он ждал, стоял все это время, покусывая губы безобразные, у стенки
в коридоре, большие пальцы рук нелепых в ременных шлевках синих брючек, едва
живая подошва правого ботинка перпендикуляром к полу грязному. - Вы,
наверное, и как отсюда выйти не знаете?
В ответ сверкнули глазки, губка шевельнулась:
- В обмен на отчество?
- Задаром, - поэт был краток, как всегда.
- Бокал шампанского или же белой предпочитаете? - галантно улыбался
Зух, чертовски мило, к Валере, словно растерявшейся от света, забавно
замершей, остановившейся на солнечном крылечке большого корпуса ЮГИ, с
полупоклоном обращаясь.
- Сейчас?
- Немедленно!
Да, день счастливым оказался, долгожданным для бармена Андрея из
неопрятной забегаловки на улице Ноградская. Думал ли он, что Ленька Зух,
дворовый бука- гитарист, не только долг свой утренний уже к обеду явится
отдать, о вот так покатило, повезло, в разнос пошел пацан, объявит сразу,
сходу, без предисловий:
- Короче, можешь завтра забирать.
Распятье! Легендарное, серебрянное, блин, то самое, что еще в детстве,
в пору школьную после набега удалого зимнего на спящую часовенку шахтерского
погоста искитимского широким жестом покровителя и тезки Зуху подарил сиделец
ныне вечный Ленька Филин.
Мать, женщина-ударница, казалось, не уступит никогда, и вдруг,
кот-слон-тарелка, отдал за пятьдесят, бутылки советского полусухого
ростовского завода не считая. За так, совсем рехнулся парень.
Сгорим до тла, сгорим до тла, Пусть остается пустота, Пусть остается
темнота, Но нет прекраснее костра На свете ничего.
И не стошнило. Права была Малюта, не дышать, вот фокус в чем, если
глотнуть побольше, сразу принять в себя, без рассуждений, без оглядки,
много, оно ложится, плюхается мягким теплым комом и растекается чудесно, не
желчью, а смешком, пузыриками мелкими в нос ударяя.
И стало славно, весело, цедить из горлышка чуть-что готовый
взбунтоваться, вспениться напиток не так уж сложно оказалось, ну, кто бы мог
подумать, во дворике двадцать седьмого магазина за столиком пустым
картежников вечерних, под ветками младой листвой уже пытающихся по- дружески
от посторонних глаз укрыть и спрятать кленов. И дух окреп, и появился
аппетит внезапно, и захотелось посидеть уже в тепле котлетном, маргаринном
кафе "Весеннее". И с макаронами гуляш пошел, и щи вчерашние, и местного
разлива соляры цвета стылой "Агдам". Ну, а когда, тяжелой мокрой тряпкой по
ногам пройдясь, им намекнула толстая неряха, пора бы честь знать, дорогие,
уж восемь вот-вот возвестит "Маяк" сигналом точным времени московского, не
страшно показалось пойти продолжить в "Льдинку", гадюшник, вотчину подонков,
вроде Швец-Царева.
Даже забавно Симку подразнить хвостом, глазами этого губастика
безумного, готового как-будто бы сожрать, всю Леру проглотить, в желудке?, в
сердце? спрятать, но, правда, не способного притронуться, коснуться,
преодолеть последний трудный миллиметр пространства наэлектризованного.
- ... ну, это фуфло, знаешь, в школе... про сокола... тело жирное в
утесах... херня все это... мрак... природой правит Великий Змей... он
ползет... поняла... и он всеведущ и вездесущ... хочешь я тебя сделаю
ящерицей?... хочешь? А Симы-то не оказалось в "Льдине". Ни Ирки, ни
Ивановых, тишина, никто на огонек, отведать пунша пламень голубой не
заскочил в сей вечер. И беспокойство охватило, и вариант естественный
спуститься с сигаретой вниз, но не прикуривая, тихо выйти, в ночную
превратиться фею, летящую без провожатых, уж не прельщал.
Но глупо было думать, что нерешительность, такая безнадежная, забавная
под фонарей языческими лунами Советского проспекта, в темном дворе (а как
туда с ним не войти, с высоким, сильным кавалером, увы) не обернется вдруг
угрюмою готовностью преодолеть себя во что бы то ни стало.
Ах, вот и все, уже стоит, красуля, спиною ощущая стену лишь кирпичную,
и с глупою улыбочкой из-под полуприкрытых век безвольно наблюдает, кажется,
как надвигаясь, голова лохматая окошек желтых свет в доме напротив
заслоняет.
Ну?
Как много воздуха, прохладного весеннего, может втянуть в себя, вобрать
спортсменки бывшей грудь, и выдуть разом:
- Пара-пара-парадуемся на своем веку! - словно блином наотмашь мокрым
по лицу.
Зух отшатнулся, ошалев, а Лера смылась, исчезла, скрылась моментально в
проеме черном своего подъезда, в грехом невинным пахнущей дыре.
Адью.



* ЧЕТВЕРГ часть вторая *





ЛЕРА


Ну, понедельник, понятно, тут уж ничего не попишешь, раскрывай ворота и
будь готов, природная аномалия, черный день, правофланговый, тупой верзила -
вот такие ручищи. Но четверг, милый душка, котик с усиками, на дружеской
ноге с пятницей, розовощекой коротышкой - рот до ушей, не день, а одно
сплошное предвкушение грядущей беззаботности, и надо же, не заладился с
утра, одно цеплять стал за другое, нанизывать, сплетать, валить, тащить в
одну большую кучу, и вот уже в упревшем, осовевшем, на солнцепеке
задохнувшемся - готовом, мертвом Трансагентстве, нельзя автобусов весенних
расписанье изучить на стенке в уголке без того, чтоб не проквакал знакомый
голос за спиной:
- Ну, здравствуй, здравствуй.
Но, впрочем, начался день хорошо. Чудесно даже. В полшестого с постели
нечесанную, но трезвую и праведную, поднял отец. Вернулся.
Дзинь-дзинь-дзинь.
Такой вот у Валеры папка, никогда не полезет в карман за своим ключом,
не станет мелочью звенеть, ронять трамвайные талоны на пол, суетиться, утро
ли, вечер, я пришел, молока не принес, Бог не дал, но и не с пустыми руками.
Встречай, страна, своих героев.
Да, уехал Николай Петрович в прошлую пятницу за лосем, а, может быть,
за утками, или таежных кабальеро - глухарей с деревьев посшибать, не важно,
плечо давненько не бодрила отдача старой доброй тулки, вот и собрался бывший
егерь в гости к приятелю в заказник на реке Дерсу. Не вовремя, вы скажите.
Улыбкой вас обезоружит круглолицый Додд, на стол поставит два стаканчика
калибра малого, но боевого, и угостит рассказом о том, как чучело хорька
недавно подручным материалом набивал для краеведческой кунсткамеры, музея
областного.
В общем, уехал изводить на воле капсуля, те, что придуманы покойным
Жевело, но вот вернулся, наконец, раньше обещанного, и не с мешком
полиэтиленовым, кроваво пузырящимся лосиной печенью, не с парой красноперых
певцов отголосивших, нет, с рыбой.
- Держи! - дочурке протянул ведро, накрытое штормовкою линялой, а в
цинковом - акула, крокодил, ух, щука, владычица морей и рек, метр будет,
пожалуй что, зубов и жестяной блестящей чешуи.
Короче, утро началось с ухи, с отцовских прибауток. Отменно, весело
день занимался, майский, замечательный, и обещал, порхая от завтрака к
обеду, мотивчик беззаботный промурлыкать, прелюдией мелькнуть короткой,
необременительной к вечерней дискотеке, куда предполагала Лера прибыть лицом
значительным, желанным, в прекрасной блузке синевы небесной и новой юбке.
Атас!
Но, что-то не связалось, не состыковалось, чуть-чуть сместилась полоса
бумажная на половинку, ничтожную, смешную, сантиметра жалкого, неправильно
легла на валик первый, с противным шелестом была двумя другими втянута
неверно, косо, криво, пошла, поехала, поперла гармошкой, веером, малярской
тюбетейкой, пароходиком, и вышел, Господи прости, не дивный календарь
настенный "Красоты среднего течения Томи", а пакостное нечто, разводы,
пятна, кляксы - грязь, готовая сложиться, предстать какой угодно гадостью,
то зенками молочными блеснуть начальника Валеры нового, Курбатова Олега
Анатольевича, то жабьей пастью растянуться сестры двоюродной Анастасии
Савельевны Синенко.
Вот, черт.
Нет, скорее уж кабан. Боров в соку, ватрушка свежеиспеченная прямой
кишкой здорового, функционирующего безотказно организма, цветет, лоснится,
ну, разве только пахнет странно - "Шипром", но, впрочем, тот, кому случалось
жидкость употреблять не только после бритья, и этому не слишком удивится.
Угу. Такой вот у Валеры Додд теперь патрон, шеф, заместитель
председателя областного телерадиокомитета Олег Курбатов, уже, наверно, месяц
исправно исполняющий обязанности Валеркиного благодетеля - Альберта
Алексеевича Печенина.
Да, жил, был человек, носил несвежие сорочки, заколку безобразную, часы
"Ракета", любил порассуждать о творчестве и об упадке кинематографа, Валеру
принял на работу, невиданную единицу штатную учредив ли, отыскав в каких-то
одному ему лишь ведомых инструкциях казенных, короче, никому не портил
настроения, не делал зла, пошел себе на голодный желудок в один апрельский
мокрый понедельник рентгеновский, обыкновенный, заурядный сделать снимок, и
не вернулся.
То есть вернулся, но ровно на два часа, собрал вещички, двустволку
любимую зачем-то вытащил из шкафа, задумчиво погладил, вернул на место,
хотел стопарик "русской" проглотить на посошок - стакан внезапно целый влил
в холодный пищевод и в хирургическое отделение по лужам, по радуге
селедочной, отвратной прямиком.
В общем, слег, и хотя, как говорили, прооперирован удачно был и на
поправку, вроде бы пошел, но из клиники выписываться еще только собирался,
еще только надеялся вернуться в свой пропахший пеплом стылым и ношенным
исподним кабинет, всего лишь, хвала Создателю, из стационарного в
амбулаторного больного превратиться. Ох.
Такие дела-делишки. Такая малина, лафа Курбатову Олегу Анатольевичу,
снеговику, батону, сайке в костюмчике из эдинбургской материи отменной.
Долго он к Валере подбирался, в день Красной Армии галантный,
искрящийся мельчайшим воробьиным бисером, щекастый, лишь с ней одной желал
мазурку танцевать, Восьмого марта полпачки "Салема" невосполнимого на кралю
хитрую извел, под лестницей с ней дым пуская, заманивая в квартиру
холостяцкую коллекцией роскошной записей невиданных, неслыханных пытаясь
соблазнить.
И вновь не поняла. Улыбочкой отделалась, глазенок прищуром. Но, все,
привет, теперь игра пойдет в одни ворота, попалась курочка, приехала.
Ням-ням.
М-да. А все почему, а потому, господа хорошие, что Валерию Николаевну
Додд сразу невзлюбил весь женский коллектив областной студии телевидения. То
есть, вернее, принял поначалу настороженно, ну, а затем уже в часы занятий
служебных ежедневных возможность приглядеться к новенькой имея несравненную,
в конце концов суровым чувством неприязни проникся, пропитался, сформировал,
короче, отношение определенное.
И дело тут вовсе даже не в двухпальцевой машинистке Анюте (интуиция
женская коей, образованием, воспитанием и прочим не униженная, в день первый
же откликнулась звоночком, подсказала - не просто так филейчики, окорочка,
нежная гузочка Курбатова Олега Анатольевича вдруг заиграли, встрепенулись,
взволновались - ах, сколько сил было положено на этот жир, на это сало
мерзкое, да), но праведное возмущение уже корреспондентов и младших
редакторов, как не понять, если с приходом этой твари долгоногой,
единственным на студии местом, где мог мужчина выпить чашку кофе или
"Опалом" угоститься, оказалась комната редакции программ для учащейся
молодежи и юношества.
Ох-ох-ох. Ну, как не посочувствовать им, молодым, красивым, часа ждущим
своего напрасно, если вдобавок ко всем обидам несносным предыдущим внезапно
выясняется, что мать, святая женщина, Надежда Константиновна, заступник-
наркомпрос, единственная, может быть, возможность засветиться по-настоящему,
войти в дома, шагнуть с экрана голубого, в сердца и души постучаться суровые
сибирские, и та сплыла, ушла, дана все той же, той же Лерке Додд, крысючке
драной, потаскушке, ей, и никому другому, достанется роль несравненная
ведущей, звезды, в без всякого сомнения сулящей, обещающей гвоздем,
сенсацией сезона телевизионного стать, точно, передаче "Студия Диско".
Ы-ыы-ыыы.
Но, впрочем, чу, поспешные наветы, напраслина, уместны ли, ну, право
же, быть может зря припутали коллег мы, действительно, да мало ли в
конце-концов на свете людей с обостренным чувством справедливости, готовых
положить за правду жизни живот и прочий уд, подобно древнему герою, короче,
кто, неизвестно, но написал письмо, настукал на машинке пишущей железной,
цок-цок, и в ящик сбросил с государственным гербом, лети с приветом, ляг,
уголки расправив в папочку зеленую, что на столе перед товарищем Курбатовым,
под дермантином с буквами "XXII областная конференция" укройся и жди
момента, мига, когда на том конце немытого, прокуренного коридора мелькнет
весенней ласточкой знакомый свитерок и джинсы голубые.
Ага, явилась.
- Алло, Валерия Николаевна... здравствуйте, мур- мур... зайдите,
пожалуйста, ко мне, мур-мур...
Итак, без пиджака (жара-с и атмосферный столб полуденный нещадно
давит-с) он у окна стоял, поворотив свой сочный, ядреный, идеально круглый
зад к двери, и любовался майскими затеями пернатых, что продолженьем рода,
воркуя, занимались меж швелеров стальные ноги раскорячившей нелепо
телебашни.
- Доброе утро.
- А, Валерия Николаевна... мур-мур... прошу, прошу... М-да, а когда-то,
не так уж, впрочем, и давно (лет семь каких-нибудь тому назад) иначе, куда
как романтичнее имел обыкновенье брать в плен девичии сердца Олег Курбатов.
Угу, при той же, практически, комплекции (ну, разве что подмышки не
разили столь откровенно советским сыром, сайрой, сельдереем) устойчивый,
квадратный, гладкий Олег имел успех у длинноногих и курносых, подумать
только, не подневольным кислым поцелуем подчиненной пробавлялся, а смачным,
сладким, полноценным засосом ему случалось и не раз перекрывали кислород
девчонки о-го-го какие.
А все почему?
В походы лыжные и пешие ходил турист Олег Курбатов, стирал студент
филфака о камни Поднебесных Зубьев подошвы вечные дюймовые ботинок польских
армейского фасона, пил на привалах черный чай, о кружку алюминевую губы
обжигая, ну, а затем, гитару в руки брал и: - Милая моя, солнышко лесное,
Где, в каких краях, встретишься со мною? - лукаво интересовался, испытывал
круг карих, голубых, зеленых, сомкнувшийся у первобытного костра, уверенный
вполне, очередное солнышко найдет его сегодня под луною в палатке
одноместной у шершавого ствола сосны высокой и прямой. Еще бы.
Телеграмма уж готова, Ни одной в ней запятой, В ней всего четыре слова
- Олежка, у тебя глаза волшебные.
Хе-хе.
Но, правда, и так бывало, уже светает, а руки всего лишь струны жесткие
перебирают, холодного бездушного металла ощущают только напряжение, увы,
случалась под полотном походным синим ужасная динама, и не раз, и тет-а-
тет, и доз-а-до.
Романтика была, а определенности, ясности, четкости, надежности не
было.
Появилось же и то, и другое, и третье, когда петь перестал. То есть,
если в первый год своей службы (тогда корреспондентом) на телевидении Олег
Анатольевич еще мог, нет, нет, да и вспомнить про запахи тайги, куплетами
про крылья и капот расстрогать, то став инструктором горкома организации
общественной орденоносной, стихами все реже, все неохотней изъяснялся,
предпочетал распостраненные, немыслимым количеством придаточных задушенные,
обилием причастий отглагольных замордованные и окосевшие от бесконечного
повтора слов вводных, предложения, без подлежащих нередко и без сказуемого
часто, зато созвучные текущему моменту и духу формулируемой резолюции.
И что же? Казалось бы, прощай, Маруся-ламповая, девчонки - души
нараспашку, до свидания. Ха, как бы не так. Напротив, все те, кому
предписывал незыблемый и нерушимый демократического централизма принцип,
Олегу не отказывали никогда, сначала секретари первичек, затем, когда
заведовать отделом стал - инструктора, да, и так далее, все привечали,
целовали, хотя, конечно, опрокинув маленькую, напитка классового вмазав,
насчет чудесного сиянья глаз обыкновенья не имели как-то распостраняться,
игрой фантазии, поэзией вообще не баловали, ну, если так, попросит вдруг
какая-нибудь свет включить, дабы прекрасных персей шевеленьем улучшить
наполнение, размах и частоту. И все. Зато ни до, ни после никаких проблем...
Так бы и рос, так бы и шел стезею из оружейного булыжника, был в
аппарат уже и авангарда взят, но что-то, как лаконично объяснил ему (после
двух месяцев хождения с портфелем новым лакированым по площади парадной к
дверям нарядным ) товарищ старший по борьбе:
- Не срослось.
И пришлось негаданно, нежданно диплом свой синий, светский из шкафа
извлекать, идти работать по специальности, полученной когда-то в
пединституте. Увы, в мир возвращаться неуютный, где кошечкам, голубкам
двухсот пшеничной, как правило, бывает недостаточно, им песни подавай и очи
с искрой загадочной на донышке хрусталика. А она, искра, из коей некогда
нешуточное, боевое разгорелось пламя (дуга, достойная великой лампы Ильича)
вновь светлячком июньским, таинственно мерцающим во мраке, становиться не
хотела. То есть не пленяла больше, не завораживала, хоть снова пой, но к
лицу ли ему, второму человеку в областном телерадиокомитете, мальчишество
такое демонстрировать?
Увы, увы, уж что дают, то и приходилось брать - тут плоско, там
квадратно, а носик-кнопочка и та в веснушках. Машинку вот ей электрическую
организовал, чтоб хоть не сотрясалась, болезная, вся, стальные рычаги, как
мавзолей огромной "Украины" в движенье приводя.
Но точка, об этом эпизоде можно и забыть, хорошего, как говорится, в
меру, немного, Анюта-детка, цветочек засуши между страницами в линейку
реестра исходящей почты и за работу:
- Вот это к завтрашнему дню, в трех экземплярах.
Ну, а мы, мур-мур, кис-кис, займемся рыбой настоящей, серьезной,
призовой, тихонечко подтянем к берегу и, хоп, в сачок ее, родимую.
У-тю-тю.
- Присаживайтесь, Валерия Николаевна, как дела, как ваша новая
передача? Готовите материал? Проблемы, трудности? - играли брови на круглой
харе обязанности исполняющего, приподнимались вверх и опускались вниз,
отслеживая интонации начальственной волну, а с ними вместе с завидною
синхронность демонстрируя (предательски в противофазе) уши шевелились.
- Кира Венедиктовна о вас высокого мнения.
- Да?
(Душняк! Парфен французкий от фабрики "Свобода" и тот, бедняга, не
справлялся, сникал перед сибирской удалью желез многообразных. Природа
споспешествовала сохранению преемственности в руководстве облтелерадио. Оно
подванивало трогательно и неизменно.) Фу!
- Да, Кира Венедиктовна в вас верит, да и мы, как видите, ее заявку
рассмотрев, одобрив, определенные надежды связывали с вами. Конечно... но...
И тут внезапно меж мягких и подвижных щек сурово утвердился нос, застыл
киянкой скорбной.
- Ситуация внезапно осложнилась... Да, собственно, ознакомьтесь...
И холодочек, сквознячок с собой неся, мурашки непроизвольные по-детски
разбегаться заставляя, листочек белый спланировал с широкого стола Валере в
руки. - Это копия, - любезно предостерег от глупостей хозяин кабинета гостью
милую.
"... моральный облик означенной ведущей... какой пример извлечь для
молодежи... еще восьмого класса ученицей будучи... и по наклонной плоскости
катясь... на фоне пьянства ежедневного... теряя облик человеческий...
разврата дух и разложения... без сожаленья указать на дверь..." Эге, значит
вовек ей не отмазаться. Не зарастет народная тропа, не засосет болотная
водица, смыв не работает. Но, впрочем, и новостей немало, успехов,
достижений "... в нетрезвом виде... во хмелю... в вине и водке последние
остатки совести и чести утопив..." . Так, так, на месте не стоим, идем
намеченным путем к заветной цели.
Дела.
- Некрасивая история... Очень некрасивая...,- сошлись подушечка к
подушечке пять коротышек правой с упитанными близнецами левой.
- Что, заявление писать? - упала прядь веселая на девичье лицо, и тут
же рукой изящной, тонкой была отброшена с высокомерием неподражаемым.
- Ну, нет, зачем же, - вдруг ожило лицо товарища Курбатова, задвигались
хрящи, клетчатка под кожей белою заволновалась, и мерзкая явилась, на пухлом
улыбка расползлась:
- Я думаю, вы доказать сумеете, нисколько в этом я не сомневаюсь,
найдете способ опровергнуть все эти... Тут бывший идеолог замялся на
мгновение, синонимы словам вранье и подлое подыскивая наилучшие:
- Эээ... сведения... мм... факты, скажем так... Вы девушка красивая,
неглупая... я думаю безвыходных совсем уж положений не бывает... Да... И
если что, - ах, эти брызги бледно-голубые, на белых, санфаянсовых шарах, все
очевидно, явно, прямо, таинственности, в самом деле, не осталось никакой, -
и если что, звоните прямо мне... домой... вот телефончик... Легко запомнить,
но я записал... звоните, подумаем, прикинем вместе варианты... сю-сю...
Поняла! Поняла, поняла, нет никаких сомнений, сообразила, что к чему,
хватает на лету! И улыбнулся на прощанье, два ряда желтых показал.
Дерьмо! Козел! Ублюдок!
Исчезнуть, смыться, отвалить, уехать.
Пока, действительно, остатки, как там, совести и чести, хрен знает
чего, того, что мешает, не дает балдеть, тащиться, ловить свой кайф со всеми
наравне, в душе?, на сердце?, где-то там внутри ворочаются, теплятся, жизнь
отравляя?, украшая? непонятным смыслом, не важно, пока еще имеешь право всей
Лерой навалиться, прижать, ладони запустить в густую, спутанную сном
мальчишеским, коротким, шевелюру и эти дивные ресницы согреть дыханием
своим:
- Давай поженимся! Давай, мой милый!
Дзинь-дзинь.
- Валера, вы не забыли, сегодня вечером клуб горного устраивает
показательную дискотеку?
- Да, да, конечно, Кира Венедиктовна, а у вас что-то случилось дома, вы
сегодня будете?
- Нет, Валера, нет. Андрюшу все-таки кладут в больницу снова
обследоваться, так что сегодня без меня там управляйтесь, а вечером давайте
встретимся на остановке. - Хорошо.
- Начало в девятнадцать тридцать?
- Да.
- Отлично, значит ровно в семь у Искитимского моста.
Отбой. Бип-бип-бип-бип.
Ага, значит Кира еще не в курсе. Или это пока вообще наше частное с
товарищем Курбатовым дело? Похоже. Свинное рыло. Упырек. Ну, подожди, я тебе
еще пришлю открытку из многоцветного набора для молодой хозяйки "Холодный
поросенок с хреном".
А с Кирой, с Кирой Венедиктовной, с ней надо просто сегодня вечером
поговорить, по-бабьи все ей выложить, как есть. Авось поймет.
В общем, так. Если завтра уехать первым, шестичасовым, то можно будет к
третьей паре уже быть там. Стоять спиной к окну в старинном, пахнущем
клопами, крысами и вековой известкой коридоре, стоять и ждать, когда чуть
только захлебнется трелями звонок, откинется, привычно стали купеческой
испытывая прочность, дверная створка, и вместе со спертым воздухом наружу,
на свободу повалит, посыпется народ худой и беззаботный.
- Привет. Не ждал? Пойдем.
- Куда?
- Куда угодно! В сад на скамейку, на чердак, а хочешь, можно прямо
здесь.
- Валера....
- Я...
На лестнице столкнулась с Анютой, ах, личико у нас какое, ну, просто
светится, сияет:
- Салют! - нежнее нежного ей улыбнулась Лера. Отлично! Так держать!
А в проходной, везение какое, надо же, нос к носу повстречалась с
грымзой из соседнего отдела, Мариной Бородатых, и с ней была любезна, как
наследница престола. - Всего!
И сразу села на девятку, словно специально поданную к трапу, и
покатила, поехала, любуясь грязными витринами, котами, тополями, торговцами
колбой, и встречный ветерок спешил то о цветеньи плановом сирени доложить,
то о поре горячей в чанах огромных плавить битум.
Господи, как это просто, и непонятно лишь одно, что же мешало раньше,
не дожидаясь приглашения ио, иа, иу, бумажки с красными строками и грамотно
оставленным для дырокола полем слева, на все это подобье жизни плюнуть.
Тьфу. Дура ты, Лера. Ну, это уж само собой.
Итак, часу в четвертом, потном, пыльном, весеннюю голубизну на желтизну
июньскую сменившего внезапно дня, вдоль жухлой зелени вонючим
автотранспортом замученного прежде времени газона, от остановки автобуса
"Завод Электромашина" к бессмысленно с утра на солнце пялившемуся большими
окнами немытыми, ослепшему и задохнувшемуся Трансагентству шла девушка
красивая, высокая в приятном тонком свитерке и джинсах голубых, беспечно
уплетая эскимо на палочке по 22 копейки. Плыла, смешно подхватывала языком
полоски расползавшегося шоколада, не думая и не подозревая, что серия
приятных встреч и неожиданных свиданий через мгновений парочку каких-то
продолжится, и новое, пленяя простой и непосредственностью родственной, в
цепи появится звено:
- Ты что, еще здесь?
Стася. Кузина заносчивая и самоуверенная. Студентка библиотечного
факультета Южносибирского института культуры.
Везет, определенно, Лере, ее несет нелегкая сегодня от края к краю, от
мерзко чмокающего порока к скрипучему невыносимо благочестию, без остановок,
перекуров, колбаской-колбасой, пурум-пурум-пурум, с холодным завтраком в
пути.
Ах ты, морально устойчивое существо, высоконравственный до клеточки
последней организм, только тебя, голубушка, сегодня и не хватало, с твоими
взглядами "деваться некуда" и проповедью невозможной.
Ну, чем порадуешь на этот раз?
Да, кто бы мог подумать, что кровь родная, сестры, делившие когда-то
мирно, полюбовно, делянки земляники конопатой на склонах солнечных у
шестопаловских прудов, будут стоять друг перед другом с такими недостойными,
позорными ухмылками, улыбочками на устах?
Нехорошо.
А ведь смешно сказать, Валерка не то чтоб радовалась, но с любопытством
некоторым студентки появления ждала в расцвеченном иллюминацией, красивом
желто-красном центре областном. Не то чтобы себя, кулему малолетнюю времен
далеких, равняла с этой очкастой выдергой, но все же с симпатией какой-то,
какую-то, быть может, занятную метаморфозу предвкушая.
Кстати, из Томска возвращалась, не сомневалась даже ни минуты, что
дверь ей, с глазами синими от удивления, сестра откроет. Ну, где ей жить,
как не в пустующей зимой неделями квартире, не пропадать же, в самом деле,
шестнадцати уютным метрам Лериным, прекрасной комнатке с окошком, словно
специально для нее, для Стаси, выходящим во двор вечно украдкой
разгружающего контейнеры коричневые магазина "Книжный мир".
- Не, забоялась, что меня кормить придется, - папаша, как всегда был
незатейлив, и в настроении отменном, - Да и ближе ей, вроде как, там. Через
дорогу от общежитья институт.
Ах, превратилась, превратилась, да, только не в подружку неуклюжую, но
верную. Лягушкой обернулась, жабой, на материнский взгляд немой и долгий
внезапно перестала натыкаться и расцвела. Уф, наконец-то, еще одной синенкой
на свете больше стало.
Шагают октябрята, стоят безмолвно пионеры и пароходные гудки гудят.
Дочь героического бригадира Савелия Синенко, погибшего по глупости бухих
мерзавцев- мужиков на лесосеке, разве чета она соплявке, у которой не то
чтобы фотопортрета нет раскрашенного (с доски почета переданного на вечное
хранение) в квартире городской, у нее, простите, неизвестно, был ли хоть
кто-нибудь вообще для черно-белой карточки доски вокзальной "Ты помоги
милиции, товарищ".
Вот так, вот так, то есть как-то само собой понятно стало, что девочке
серьезной Стасе пришла пора за дело приниматься, ну, а удел известной
шалаболки Леры, увы и ах. Впрочем, некоторые условности, конечно,
соблюдались, кое-какая видимость, определенно, сохранялась до поры, до
времени, а точнее говоря, до встречи идиотской мартовской. Господи, и почему
их, правильных и яснооких, всех до одного так тянет в "Льдинку"? Нет, нет,
да и заглянет, то недотрога вдруг какой-нибудь, нос выше головы, или
чистюля, прищуренные глазки и губки - Боже-ж-мой. Чтоб праведного гнева
огонь в душе не гас? Наверно, а зачем еще. Так или иначе, но, ах-ах,
студентки симпатичные, особы поэтические, для торжества невинного с
мороженым и пуншем гнилое, неподходящее для чистых душ возвышенных, наивно и
время выбрали, и место. Второй этаж "Льдинки", в пору когда на третьем
вот-вот начнутся танцы с водкой, а на первом блевотина с милицией и анашой.
- Значит, вот как ты живешь?
- Ага.
Короче, презирала, избегала, мараться не хотела, стихи за томиком
читала томик, в серебряной ладье над миром проплывая, в высокой рубке из
слоновой кости, и надо же, ни раньше, и ни позже возникла в потной духоте от
солнца спятившего, мозгов лишившегося четверга, и сразу, сходу, едва лишь,
вслед за:
- Здравствуй, здравствуй, - к ней повернула Лера свои смешливые глаза,
допрос продолжила, дознанье, словно в тот раз на месте нечто упустила, не
выловила что-то важное чрезвычайно (кость мозговую?) принципиальное из
общепитовской, чем Бог послал разящей, гущи жизни: - Ты еще здесь?
- А где же мне быть?
- Как где?
Надо же, мамочки, сколько серьезности, сколько немерянного
превосходства всезнайки и зануды во всем ее нелепом облике. А, между прочим,
доча, в такой вот бабушкиной блузке даже косые механизаторы к тебе в клуб не
пойдут читать "Как закалялась сталь".
- Как где? В Томске, конечно же.
Что? Уж не поиздеваться ли она решила, ехидничать надумала подруга? Не
много ли, ты, детка, на себя берешь? Жалеть не будешь?
- Это с чего... с чего ты это взяла, лапуля?
- Тоже мне тайна, да об этом вся Культура только и говорит.
- О чем?
- О том, что сын у Ермачихи женится против ее воли.



ЖАБА


Вот так. Сначала скромный невесомый восьмиугольник из тусклого металла
белого со штампом "10 грамм", потом такой же правильный геометрически, но
уже толстый, бойкий, наглый - пятьдесят, качнулась стрелка и опускаться
стала чашечка, еще шутя, подмигивая, дескать, да, если что, назад в любой
момент, и вдруг, не алюминий мягкий, сговорчивый, сталь, сверкающая гирька,
сотня, хлоп, за ней безжалостный, дурной бочонок - 250, и, наконец,абсурдный
просто среди аптечного хозяйства мелких движений, вкрадчивых шажков,
угрюмый, грязный, из овощной палатки прямиком притопал килограмм, упал и
пригвоздил, лишь жалко звякнули цепочки и бесполезное уткнулось в небо
коромысло.
Баланс утрачен, смех и слезы, вселенское исчезло равновесие, швы
разошлись, поехали, все поплыло. Увы. Но дано ли нам узнать, к кому прибыло
то, что убыло здесь. Достойный ли человек вкусил плоды везения внезапного,
необъяснимого и трижды благословил чудесный солнечный четверг?
О, да. Еще бы.
Ибо, едва лишь начал со дна поганый подниматься слой зеленой мерзкой
мути, в минуту невеселую, что Лера встретила под сальною начальственной
луной, в нелепом низком кресле сидя, на широком, заваленном газетами,
унылыми брошюрами, томами ППС и карточками с нужными цитатами, столе
заведующего отделом партийной жизни и строительства газеты областной
"Южбасс" Ефима Кузнецова, задергался, заверещал, проглатывая даже паузу
обязательную, дурацкий черный аппарат с кружком дырявым на самом видном
месте.
Зззззззззз.
И пришлось отпрыску Ефима Айзиковича Толе бежать (сам боец агитпропа в
это время года уже находился за лесом и рекой, то есть по доброй,
сложившейся давно традиции в местечке дачном Журавли, за "Эрикой" выносливой
дни проводил сиюминутным, суетным, всецело поглощенный, а вечерами с Идой
Соломоновной о вечном, но, впрочем, тоже мелком и незначительном
порассуждать ходил на бережок крутой Томи), да, вынужден был президент и
дискжокей, оставив поздний завтрак свой (яичко всмятку - желтой сытности
томительное истекание из краем ложечки неловко рассеченного бочка) нестись в
папашин кабинет, дабы унять, попрыгать неожиданно решившую, пластмассу. -
Алло.
- Анатолий?
- Да, я.
- А это тезка. Не узнал?
Ну, как же, как же, конечно, и даже мысль шальная успела промелькнуть,
да неужели же решилось и с Москвой, простили окончательно, готовьте сумки,
аппарат и разговорник датско-русский, в балтийском клубе будете работать,
уверены, с ответственным заданьем справитесь, не подкачаете.
Ура!
Да, Толин номер набрал в обкоме ВЛКСМ, в особнячке приятном двухэтажном
под тополями, уже готовыми вполне сезон игры с огнем, со спичками очередной
открыть, Анатолий Васильевич Тимощенко, недавний лидер молодежи
институтской, нечаянная вечерняя беседа с коим вернула некогда, чуть было не
утратившего в жизни ориентиры Кузнецова младшего, на путь единственный, но
верный.
- Собраться быстро сможете? Транспорт наш.
Нет, не в столицу, на турбазу "Юность" пока что приглашал с командой
Кузнеца Тимоха, за год работы в штабе молодежном, кстати, сумевший вырасти
стремительно, инструктором простым весною прошлой начал, а ныне уж
завотделом числился, входил в руководящую головку, молодец.
Да, между прочим, кое-кто (нашлись, конечно, злопыхатели, не
сомневайтесь) успех "тридцати трех и одной трети" на том незабываемом
ристалище апрельском дискоклубов именно работой, влиянием, давленьем на жюри
бывшего секретаря горного и объясняли. Ложь, что может изменить буквально
пара слов каких-то, на ходу, в фойе, всего лишь брошенная в момент, в
момент, когда кресало чиркало о кремень? Бессовестные сплетни, грязь. Просто
отлично подготовились ребята, и в этом весь секрет успеха. И, кстати,
приглянулись (позицией гражданственной, бескомпромиссностью,
отвественностью) главному комсомольцу области Игорю Ильичу Цуркану.
Собственно говоря, это он вчера, во время обсуждения программы культурной
закрытия слета молодых рационализаторов производства о юношах, крутивших
музыку задорную в последний вечер недавнего мероприятия и вспомнил: - А этих
васьков из горного нельзя зафаловать?
- Можно, - ответил тут же, на глупые раздумья, колебанья, губ
шевеленье, подниманье плеч напрасно время не теряя, Толя Тимощенко, кивнул
уверенно, надежный, солидный человек, готовность выразил, короче, устроить
все и в полном соответствии, и к удовольствию всеобщему. За это, заметим
откровенно, и ценил Тимоху Жаба, хозяин, и видеть потому желал бы рядом, то
есть иметь все время под рукой. Сказал - сделал (как? что? - не важно) молча
и в самом лучшем виде. Правильный парень, нужный, не хитроверткий падла,
фуцан, зам по идеологии Раденич Костя. Колчак, швец-царевского клана
выкормыш, племянник чей-то по их мусарской линии, казалось вот-вот свалит
Жабу и в кресло сядет под знамя юбилейное, визировать входящие и исходящие
начнет. К тому все шло. Царевская брала, пал тесть Цуркана, могучий Степан
Андреич, и им самим шикарно некогда обставленные кабинеты чужих и неприятных
ему новых владельцев принимали. Да. Как ни прискорбно. Да. А вот зять
Кондакова, и как только этого (ействительно, возможно вследствие досадной
нетерпеливости его мамаши на свет явившимся повадки и черты большого
батрасьена не утратившим вполне) широкогрудого, без шеи, мастера по вольной
борьбе, не звали за глаза, и тупицей, и дебилом, и валенком ушастым,
толковей и сноровистее многих оказался.
Конечно, надоумил тесть.
- На твое место, говоришь, нацелился цыпленок? А ты его выше, через
себя, Игорек.
Сказал, тяжелым мельхиором поддел кусочек языка, застывший в
искрящемся, горчицей смазанном желе, и рюмочку, проглоченную только что
отправил догонять. - Понял?
Определенно. Не просто выше, а еще и как бы в сторону, отвел угрозу
навсегда. Ага. Позвал к себе перед началом самым отчетно-выборной компании и
ласково бумагу из ЦК (конечно, и друзьям московским спасибо, как же,
устроили) змеюге показал:
- Сечешь масть, Константин? Местечко на область кинули в МГИМО. Хочу
твою кандидатуру зарядить. Ты как? Ах, щечки вспыхнули, и был таков, сгорел
наш гаврик.
- Ну, все тогда, давай всю эту туту-муту оформляй. Здесь ворох, клин,
на два мешка.
Вот вам и Жаба, Игорек Цуркан, сын спецпереселенца, обхитрил, объегорил
вохровское семя. Ловко.
Не зря Степану Кондакову пришелся ко двору. Впрочем, в дом управляющего
делами обкома партии брали примака из знаменитой ну разве крапивы буйством,
да шпаной жестокой, деревни, давным-давно проглоченной Заводским, вкривь и
вкось расползшимся районом города Южносибирска, Чушки, не за красивые глаза
и ум недюженный, что притаился неприметный под бобриком борцовским,
грозившим рано или поздно у переносицы сойтись с бровями. Нет, брали
любезного за выдающуюся тягу, натурально за необыкновенную, особую,
конфигурацию его балды, коя, хвала тебе, Создатель, покой душе неистовой
Светланы, дочурки младшей Степана Кондакова принесла.
И в кого мерзавка такой оторвой уродилась, никто понять не в силах был.
Поверите ли, но лет с пятнадцати голуба загуляла. Да как. Еще семнадцати не
стукнуло девице, а папка уж привез ей в первый раз с Кирпичной главврача,
доставил, чтоб доктор позорных насекомых размножение в волосяных покровах
полудетских приватно прекратил. Боже, Боже, так бы, наверно, и окончила свой
век под лавками автовокзала, кабы не турнир международный на призы
фарфоровые газеты "Труд". Спасибо, Провиденье смиловалось. Итак, зимою
семидесятого, перед красавцем главным корпусом профилактория завода
"Фибролит" торжественно в безветрии морозном опали флаги стран и близких, и
далеких, а на матах праздничных цветных, в отстроенном недавно (на зависть
всем на областные денежки) спортивном зале, сошлись, дабы поспорить за кубки
в разводах кисельных голубых дулевских, захватов и подсечек мастера.
А на трибунах поглазеть, позырить честные, открытые единоборства
собралось (и кто им выдавал спецпропуска, и как хватило розовых картонок с
куском угля на фоне шестеренки, тайна) все, что способно было только в
центре областном стрелять глазами, вертеть частями тела выступающими и губки
делать бантиком. Буквально оголилась передовая, "Томь" обезлюдела и опустел
"Южбасс", без малого неделю не с кем было отдохнуть, потанцевать, словечком
перекинуться согражданам, в наш город занесенным по личной или казенной
вечной надобности. Да, событие незабываемое.
Ну, а в центральной ложе, среди гостей почетных, блузоном желтым глаз
ласкает Света Кондакова. Ух. И все болеют за чеха, блондина - сажень в
плечах, а его земляк наш, черт скуластый Жаба, берет и делает. И венгра
укладывает лихо, и соотечественника, братишку, из Нижнего Тагила. Короче,
шансов не оставляет никому в своей говяжьей полутяжелой категории парнишка
из Чушков.
Герой, а финал чуть было не отдал болгарину. Чуть было не по плечо не
оказался Христо Жихову на пьедестале с цифрами 3-2-1.
Не может быть! И виной тому Светка Кондакова, выбравшая не чистенький,
сверкающий средь снега красным пластиком призывным лоджий (на первом этаже
за каждой шторкой одетые в спортивные костюмы стальные люди с медными
глазами) чудесный корпус для гостей из стран нам братских, нет, под своды
веток, лап сосновых, в синь леса углубилась девка, подкралась к подкрашенной
лишь наскоро пятиэтажке, в дверь юркнула служебного подъезда, пока гремела
пара мужиков небритых железом сеток с бутылками молочными буфетными, и
затаилась.
Заходит в комнату свою без двух минут турнира победитель, конечно же
чтоб лечь и выспаться как следует перед последним, главным поединком, а его
рука, пальчонки игруньи шаловливой за гусака, за беленького, цап, и он,
веселый дурачок, мгновенно, оп, и в поросенка превратился розового,
гладкого, ей-Богу, хрюкнет.
И хрюкнул, кто бы сомневался, и мяукнул, и даже гавкнул пару раз,
короче, не ошиблась Света, не обмануло, в заблужденье не ввело ее борцовское
трико, заснула девушка в конце концов - лик просветленный, на сердце
благодать, и юноша с ней рядом прикорнул, но не прошло и трех часов, кулак
угрюмый тренерский сотряс дверь хлипкую, вскочил бедняга:
- Слышу, батя!
И в душ, то ледяную включит, то горячую, то голову подставит, то живот,
и вроде бы взбодрился, но разве Тихона, волчару старого, обманешь.
- Тебе сейчас расплющить нюхалку, паскуда, или попозже,- ааа-ааах, но
хрящичек не хрустнул, не хлынула горячая в два ручейка, работа - заглядение,
не зря Глеб Алексеич Тихонов, заслуженный, любимый всеми тренер федерации
родной, остановился, щупальца разжал ни раньше и ни позже, тика в тику.
Профессор психологии спортивной знал, понимал, еще бы, продолжит его
дело Христо Жихов, без меры, без оглядки, едва опустит в партер, едва
почувствует, что можно финал взять чисто, пойдет в ход локоть обязательно.
Да, скромный, невыдающийся нос Цура, лишенный кислорода, сжатый, смятый
здоровым бугаем из Пловдива такую бурю в удаленных от него изрядно
надпочечниках произвел, что Жаба, законам всем природы вопреки, огромным
стал, ужасным, страшным, и жалкими колечками рассыпались по полу трудовые
Жихова очки, когда его лопатки вмял, вогнал, к ковру приклеил насмерть
рассвирепевший бык чушковский, какой там руку, лезвие просунешь фиг,
полмиллиметра обоюдоострых.
Свободен.
И злобы никакой, взял Тихона и в раздевалку внес, а тот бормочет, репа
красная:
- Ах, ты, сученок, раскидай, убить тебя, ублюдка, мало...
С ума сошел мужик, совсем рехнулся. Но и Жаба молодец, хорош, с башкою
мокрой, в куртешке легкой и с медалью вышел на крыльцо, зачем? какого
черта?, да видно было так назначено ему.
Стоит машина барская, "волжанка" - два ноля семнадцать, дверь
открывается и чемпиона манит указательный, крючочек розовый, иди сюда,
жеребчик, давай скорее, племенной. Цур шаг, его за синюю болонью хвать и
втягивают внутрь, и кто, вчерашняя коза, ночная гостья. - Куда?
- Ко мне.
А утром папа с мамой.
Кто? Чего?
- Он будет жить у нас.
И некуда деваться.
Таким вот образом, в бою чуть нос не потеряв, и симметричный ему орган
(относительно чего поможет циркуль вам определить) чуть было не сточив
совсем, Игорь Ильич Цуркан вдруг оказался зятем Степана Кондакова. А был в
ту пору Степан Андреевич человеком не простым, влиятельным, могущественным
даже, и не столько должность тут играла свою роль, хотя, конечно,