Солоух Сергей - Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева - Скачать бесплатно

- Ну, вот, - закончил, слава Богу.
- Ну, а теперь ты поделись со мной, голубчик, - сказала тетка, нет,
пропела сладко, - что это там за дева у тебя на днях белье развешивала на
балконе?
Нет, он не побледнел, не умер. Он смутился. То есть не мог решить
мгновенно, сразу, какую степень откровенности пришла пора себе позволить.
Смешно? Увы, намеками, улыбочками старая плутовка такой сумбур приятный
в голове парнишки, привыкшего к солдатской грубости и беспардонности,
произвести сумела, что он ее заочно, если не в тайные сообщники успел
зачислить, то уж в разряд особ, готовых добродушным попустительством себе и
окружающим печаль земного бытия немного скрасить определенно.
- Алеша, ты чего примолк? - веселым голосом мерзавка приободрила
жертву.
- Нет, нет, - заторопился он, - это знакомая одна, землячка из общаги
приходила, - сказал, инстинкту, привычке с великой осторожностью делиться
сокровенным, не пожелав благоразумно идти наперекор, - там постирать, вы
сами знаете, наверное, проблема целая.
- Ну, ну, - довольно лаконично поощрила тетка отменную находчивость
племянника, и, щурясь, жмурясь, промурлыкала вдобавок:
- Твое, надеюсь, тоже простирнула?
- Конечно.
Какая радость, не плевок в лицо, не обморок, смешок веселый, да и
только. И тем не менее, не поделился, вновь при себе оставил, проглотил.
Взбежал по лестнице, поцеловал, увлек на ковриком облагороженную старую
тахту:
- Сумасшедший... ты чем... ты чем... на улице... там... занимался?
А ничем, монетки колесиком зубчатым легонько по железке будки стукал и
улыбался, как последний идиот. Но, впрочем, дурак дураком, и все же, даже в
невероятное уверовав, черт знает что вообразив, он не утратил ощущения
физической несовместимости своей семьи, холодных ребер нерушимой решетки
кристаллической и этой девочки, Валеры, частички яркой и счастливой, как
шарик детский в самом центре пособия наглядного - строение молекулы. Какой
лапши он тетке навертел, фуфла какого ей подкинул, не сплоховал, ну, а за
веру, за тот холодный и сухой осенний вечер, когда внезапно показалось -
пронесет, все обойдется, два чуждых мира могут сосуществовать, не
контактируя друг с другом, да кто ж его посмеет осудить? Никто.
Ругнуть имеет право, может быть, лишь Кобзев, капитан-гвардеец, хозяин
той, ничем не примечательной, нелепой охрой крашеной двери, в замок которой
всего лишь десять дней спустя, вставляя по обыкновению ключ, наш Алексей
едва не угодил предметом колющим, железкой, куда?, да прямо тетке в глаз, в
зрачок, холодный и змеиный, на миг лишь самообладанье потерявшей Надежды
Александровны. Определенно, Кобзев, злыдень, (второй, не пара, на время
лишь, в стране далекой, плодами, шмотками обильной нервы успокоить) муж
Лешиной сестры двоюродной Марины, на нечто схожее и рассчитывал, такую
ситуацию как раз в воображении, должно быть, и рисовал, когда лечил похмелье
предотъездного мальчишника, на нестандартной высоте, на уровне багровой
переносицы своей, врезая в дверь блестящее изделие п/я 1642.
Но, нет, увы, подвел его товарищ:
- Ах, Леша, это ты, как напугал меня, - пролепетала тетка, успев
каким-то чудом только увернуться, от столкновенья неприятнейшего уберечь в
миг округлившееся буркало.
Какая встреча, вот так да, какой представился прекрасный случай с
прекрасной непосредственностью выпалить:
- А ты что тут делаешь, крыса старая, пока хозяев нету дома?
Меж тем, не вовремя явившийся студент молчал. Лишь желвачок перекатился
раз, другой под кожей розовой и детской. Но улизнуть тихонько не успевшей
тетке досадная наредкость смена освещения мешала видеть мелкие детали. -
А... а я вот за Маринкиным дипломом заскочила, - с испугом справилась,
однако, очень быстро Надежда Александровна и показала сумочку, как видно,
содержавшую разводами червончиков, узорами полсотенных билетов в солидную
бумагу превращенный документ, - Решила вот девчонка немного подработать в
гарнизонной школе. - Угу, - он опустил глаза, посторонился и выпустил ее на
волю.
- Ну, побежала, обед кончается, - уже совсем уверенным, веселым голосом
врать продолжала тетка. Взъерошила племянничку затылок влажной дланью,
пролет ступенек серых отсчитала, и в абсолютной безопасности уже сочла
уместным на прощанье пожурить:
- Да, мать вчера звонила, Алексей, ты что же ей совсем не пишешь? А?
Не пишешь, не звонишь. Забыл? А мама, мамочка, она помнит о тебе, с
сестренкой связь регулярную поддерживает и не на шутку встревожилась, узнав,
какие трудности в общагах нынешних со стиркой.
Впрочем, после непрошенного визита тетки и Леша это понял:
- Валера, мы на днях переезжаем.
- А что такое, мне здесь нравится.
- И мне, но, в общем, у тети Нади и Марины внезапно изменились планы.
- Да, и куда?
- Еще не знаю.
Наивный, он полагал, недели две еще в запасе есть, дней десять, может
быть, пока закончится рекогносцировка, резервы развернутся, подтянутся тылы.
Четыре дня ему Создатель отпустил, даже три, воскресным ранним утром
Алешу заставили открыть глаза в молочной синеве рассвета щелчки, два
металлических предмета соприкасались деликатно, шептались, звякали с
приязнью очевидной, и тем не менее, поладить не могли. Обрубок жирной
стрелки будильника "Наири" угрюмо упирался в фигурную семерку. Источник
звука был в прихожей.
Ах, Кобзев, капитан, знакомый с телеграфным кодом Морзе, мужчина,
выбравший для никудышной, дешовой охрой крашенной двери изделие повышенной
секретности п/я 1642. Эксцентрик, механизм, с характером собаки преданной,
до самого упора повернутый рукою Алеши изнутри, любезно щелкал, но не
поддавался родному папе, ключу снаружи вставленному тихо.
- Ну, что там, Надя? - вопрос негромкий прозвучал с той стороны, и у
босого юноши, стоявшего по эту, за вдохом выдох не последовал.
- Ты знаешь, кажется опять перепутала ключи. Брала дубликат от
Сашкиного кабинета позавчера, ну, и в который раз, похоже, его себе
оставила, а Саше, конечно, сунула от этой чертовой квартиры.
- Что теперь? - нет, нет, шипенье это гнусное ни с чем не спутаешь, за
хлипкой древесностружечной панелью в каком-то полуметре от него стоит и
взглядом испепеляет тетку животное с глазами бледно-голубыми.
- Не кипятись, Галина, сейчас позвоним Саше снизу, тут автомат
буквально за углом, он через двадцать минут привезет свой.
Ну, и за этим вслед смешок, тот самый, что Леша Ермаков, пацан,
мальчишка, так искренно, так долго за признак доброты душевной принимал:
- Ты не волнуйся, Галя, уж я-то знаю, раньше двенадцати в их возрасте
никто не просыпается.
- Кто это? -раздался шопот за спиной, горячий воздух ушную раковину
белую, мгновенной гормональной катастрофой обескровленную, согрел внезапно.
Точас же рука любимого (правая) уста любимой запечатала, а левая без
промедления для ласки нежной созданный животик перехватила поперек, и в
комнату беззвучно повлекла.
- Лера, - произнесли сухие губы, так чудно целовать умевшие, - через
две минуты нас не должно быть здесь. - Да кто же это там?
- Мать.
Три ночи подряд они спали у Леры на кафедре в жарком и неудобном,
стеганом спальном мешке, который извлекался под перезвоны связки
карабинчиков из чрева абалакова, заслуженного ветерана, еще недавно так
смешившего милашку-лаборантку соседством с парой ржавых, видавших виды
триконей в шкафу под полками с программами, отчетами, горой разнообразных
бланков и кипой чистой, стандартными листами нарезанной оберточной бумаги.
На занятия Алеша не ходил, из столовой он направлялся прямо в
библиотеку, там пялился минут пятнадцать, двадцать на сортирные изыски
работы художника Басырова и утомленный акварельной рябью цветов, зеленого и
желтого, в конце концов безвольно припадал щекой, ложился на издательством
"Наука" размноженное произведение искусства и засыпал.
В среду сон бедняги был особенно сладок, именно в этот день из
путешествия, почти что трехнедельного, к отрогам невысоких, но живописных
алтайских гор вернуться должен был приятель Ермакова, одногруппник бывший, а
ныне студент училища художественного Сережа Востряков, хозяин пятикомнатных
апартаментов, особняка в купеческом исконном стиле, хоромов деревянных
двухэтажных на каменном метровом столетней давности подклетье. Профессор
Вострякова, орнитолог, мать рериха таежного, от сибирских грачей и воробьев
уехала на юг малороссийский, остаток жизни посвятить крикливым чайкам,
забрав с собою сына старшего, биолога, дочь младшую, школьницу, а среднему
оставив семейную обитель, за резными ставнями которой, под крышей с
петушками и надеялся от жизненных невзгод укрыться ноябрьским морозным
вечером и наш Алеша.
Итак, он спал и видел, как скорый поезд везет Серегу - верного
товарища, спешит, гремит железом, посредством тока электрического просторы
ужимая и сокращая расстояния. И вот в этот момент чудесный, его, спящего и
беззащитного, чья-то цепкая рука вдруг ухватила за мочку уха, а, ухватив за
мякоть, принялась вращать, определенно намереваясь сей нежный и необходимый
хрящ от непутевой головы для жизни новой и самостоятельной скорее отделить.
Да, встреча мамы с сыном состоялась в культурной, интеллектуальной
атмосфере читальни университетской у полки с красными гроссбухами Большой
советской многотомной энциклопедии.
- Это та же самая? - спросили губы-ниточки после того, как насмотрелись
глазенки блеклые, бесцветные, на полное бессилье негодяя.
- Та, - коротким звуком горловым он подтвердил, что с ним сегодня можно
делать все, он будет нем, не пошевелится, не пикнет здесь, где несколько
десятков глаз мгновенно могут вскинуться от вороха бессмысленных бумаг на
дальний столик угловой.
- Ну, так вот, - продолжали бескровные, при этом не мешая сухим и белым
пальцам наслаждаться податливостью родной горячей плоти. - Если самое
позднее завтра вечером ты не приползешь на коленях домой, весь Томск, весь
университет будет знать и говорить об этой гнусной потаскухе.
- Понятно?
- Нятно.
- А теперь можешь продолжить занятия, - сказала тварь, прибольно
напоследок красивый нос отличника вминая в шершавую обложку журнала " Химия
и Жизнь".
На сей раз он готовился стоять насмерть, быть мужчиной, пасть, но не
сдаться. Убить в душе отца- филателиста, ценою бесконечных унижений
купившего, нет, вымолить сумевшего смешное право субботним вечером,
вооружившись лупой и пинцетом, в который раз счастливо убеждаться в
сохранности полнейшей, неизменной, чудесных зубчиков, всех до одного.
Он хотел, да, но Воронихина Галина вновь, как всегда, рассчетливей и
хитрей, проворней оказалась десятка Ермаковых. Каким уверенным движением она
с доски такую грозную на вид фигуру, вновь бунтовать надумавшего сына,
небрежно сбросила, смахнула, и девочку Валеру холодной пятерней с улыбкой
омерзительной погладила по голове. - Знаешь, - в тот вечер Леша сказал своей
единственной, когда в мансарде зимней Вострякова они сидели среди холстов и
гипсовых слепцов, румяные от скудости еды и тяжести напитка неразбавленного,
- тебе, наверное, придется уехать на какое-то время. На месяц, может быть,
до января.
- Ты ее боишься?
- Я... я ее ненавижу, - ресницы вздрогнули чудесные и нежные, мерцающие
в свете неверном уже оплывших белых свеч, - Я ее убью, убью гадину.
Вот так, молчал, молчал, скрывал, таился и вдруг заговорил, а Лера,
невероятно, чудовищно, но в этот момент ужасный вдруг засмеялась, нелепо,
глупо, тихо.
- Что с тобой? - спросил Алеша грубо.
- Это так, это так, мой хороший, я просто дура, дура и все тут. Ударь
меня, если хочешь.
Конечно, чутье не обмануло Валеру Додд. Дар несравненный женской
интуиции был заодно с дурацкой непосредственностью чувств оправдан временем
унылым, в отличии, увы, от самомнения мужского, решимости, что сочетается
обыкновенно с необычайным напряжением покровов кожных лицевых, брутальным,
барабанным, кинематографа, юпитеров и просветленной оптики достойным.
Да, все вышло совсем не так, как представлял себе студент-биолог, от
водки и обид насупившийся грозно. Тварь, гадина, мамаша Алексея Ермакова, с
раскроенной коробкой черепной на стол холодный паталогоанатома, конечно, не
легла. Напротив, сама, похоже, вознамерилась отправить сына, если и не
навсегда, то на годок, другой уж точно, в специальное учреждение лечебное.
Едва ли не каждую пятницу в восемь вечера он должен был встречать ее в
примерно убранной квартире, а утром в понедельник провожать на первый
Южносибирский автобус, сопровождать безропотно сквозь непрозрачную, морозом
в неправильной пропорции замешанную смесь сублимата и конденсата водного.
- И не вздумай снова дергаться, - говорила ему мама ласково в дверях
студеного шестичасового "Икаруса", - одно неверное движение, и ты в армии.
Именовалось сие мероприятие научными изысканиями в архивах Томской
парторганизации.
Впрочем, об этом Леша Лере почти ничего не писал. А слал он милой
письма, особенно первые несколько месяцев, очень и очень часто. В конверт
теперь он, правда, крайне редко вкладывал открытку, все эти полгода из
Томска Валера получала самые настоящие письма с зачином " Здравствуй,
Лерочка" и подписью "Волчонок Леша". Он стал на удивленье многословен и
оптимизмом поражал, настолько не сочетавшимся с тогдашним обликом и
состоянием студента, что лишь бумага в клетку и могла его терпеть, сносить
великодушно. Да, планы воссоединения в унылом далеке своем самые невероятные
строил Алеша Ермаков, из коих постепенно, отодвигая все другие в сторону,
все затмевая простотой и совершенством, волшебным и единственным стал
вырисовываться главный - перевод. Перевод из томской, таежной, семейством
Воронихиных схваченной глуши в украинскую вольную приазовскую степь, бегство
от собственной мамаши - доцента, кандидата исторических наук под крылышко
Елены Сергеевны Востряковой, профессора, доктора биологических.
" Все сбудется, все сбудется", - писал Алеша Лере, ну а пока, пока он
не мог ничего. Не в силах был даже вернуть кое-какие вещички, что, убегая от
фурии безумной, оставила Валера в квартире окнами на Усова и Косырева. Увы,
весь ее нехитрый (но, тем не менее, заметим, между прочим, эффектный)
гардероб Галина Александровна с животным упоением, восторгом, порезала
острейшим, для нужд кухонных лериных сыночком отлично заточенным ножом. Ну,
а что Валера? Плутовка, бестия, такая-сякая- этакая?
Валера разрывалась пополам. Та часть ее естества, кою принято
обыкновенно считать здоровым началом, кровь с молоком - игристый напиток,
определенно стремилась и звала забыть ресниц длиннющих, глаз синих свет
необычайный, и жить, ловить момент. Чем, собственно, со стороны казалось
многим, и занималась долгоногая шалунья с бессовестными губками. Однако, в
безупречном почти что теле, как с изумленьем убедилась порой недавней,
летней, сестра молочная Анастасия, вдруг странный обнаружился, для глаз
невидимый изъян, дефект, мешавший желез разнообразных буйство в беспечный
праздник ежечасный для четырех конечностей и копчика счастливо обратить.
Нечто, заставлявшее Валеру каждый день с волненьем удивительным, никак не
вяжущимся, право, с ее походкой, глазами наглыми и вызывающей усмешкой,
входить в подъезд и издали, сейчас же взгляд пристальный бросать на три
отверстия в почтовом ящике, три дырочки, зверюги три, три лапушки,
сестрички- невилички.
Такая беззаботная на вид, веселая не в меру, смешливая ни к месту
Валера Додд, да, оказалась подвержена типичной меланхолии, печали, грусти,
короче, склонность обнаружила девичьим грезам, романтическим мечтам значенье
придавать, ну, право же, несообразное, противоречащее, в общем, тому, что
именуют с оттенком удовлетворения в быту и на работе, здравым смыслом. Увы,
увы.
Но, впрочем, об этом знать, догадываться даже, не должен был никто.
Товарка, одноклассница, подруга, Малюта Ирка, в том числе. Ни под каким
предлогом, ни в коем случае. Да, кстати, девицы, после периода довольно
продолжительного обид взаимных и претензий, почти что годового отчуждения,
вновь были вместе, в чем убедиться мог любой, когда бы время и желание имел
по лестнице, каким-то вдохновенным конструктивистом-вуаяристом задуманной и
возведенной, взбежать на третий, любимый молодежью золотой, развратной и
веселой, этаж, кафе с названьем незабвенным "Льдинка".
Именно там и накрыли вчера, заставив текстолит площадки танцевальной
чирикать и пищать под водостойким полимером подошвы импортной, красавиц
наших три исключительных подонка - скотина Сима Швец-Царев и братья Ивановы,
Павлуха и Юрец.
- А-га-га!
- Ы-гы-гы!
Попались, курочки! Держитесь, телочки!
- Всем по полтинничку для разгона!
И что же вы думаете? После разгона, взлета и набора высоты, посадка,
черт возьми, опять не состоялась. В который уже раз, сотый, двухсотый,
тысяча первый, Валерия Николаевна Додд мерзавцев обломила. Всех ли троих
прокинула разом, одного ли Павла лупоглазого или, быть может, братишку его
гнилозубого только, сейчас не столь уж важно. Принципиально то, что больше
всех разволновался, Валеру вдруг не обнаружив в квартире для дебошей пьяных
специально словно созданной, хавире, с видом на излучину Томи, Малюты Ирки,
ни кто иной, как Сима Швец-Царев, не то жених, не то любовник хозяйки,
накушавшейся, кстати, в печальный вечер сей в лохмотья, в дым, вдрезину,
вдребадан. - Как? - икал он изумленно, чертоги Иркины шарами мокрыми
обозревая:
- Она же с вами поднималась?
- За нами, - братишки соглашались, любуясь Симиной зазнобой, что сидя
прямо на полу, непривлекательном наредкость, сопя, ругаясь жутко, в чулках и
в волосах забавно путаясь, стянуть пыталась непокорные, на ножках ее бедных
остаться навсегда решившие, похоже, в тепле ее коровьем, французской замши
туфельки с застежками из вороненого металла.
- Ну, е мое, - был безутешен Сима, чему порукой, безусловно, ямб
одностопный - классической трагедии размер. - Ну, елы-палы.
Смылась. Пока он возился с дверцей чумных "Жигулей", открывал,
закрывал, замочком клацал, эта хитрая краля, бестия, непостижимым образом
исчезла.
И в самом деле улизнула. Из положенья безнадежного как будто бы нашла
единственный возможный выход. В момент, когда в неприбранной передней
хозяйку на пол братаны сгружали, Валера с хладнокровием неподражаемым, оп,
проскочила роковой этаж, на третьем, белками в темноте сияя, дождалась
Симки-Командира, еще раз миновала прикрытую на сей раз дверь, сбежала вниз,
на улицу, неосвещенный двор преодолела махом, сквозь прутья давно заботливым
каким-то добряком прореженной ограды изящно просочилась и раз, два, три,
четыре, через десять, пятнадцать максимум минут уже, босыми пятками родимой
ванной ощущая кафель, пыталась щеткою зубной не в нос попасть, а в рот.
- Ща я ее привезу, ща я ее доставлю, - горячился тем временем Сима, но
нет, конечно же, пижон бежать по следу теплому не пожелал, влез в свой
рыдван недоделанный, стал разворачиваться, примял крыло о маленький чугунный
столбик исчезнувшего ограждения, рванул по Арочной, едва не въехал в
свежеотрытую траншею, еще раз развернулся (вписался аккуратно, аппарат не
повредив), но на Островского свой перекресток нелепо проскочил, на Кирова
вспугнул худую кошку неизвестной масти, минут, должно быть, пять не мог
сообразить, как въехать в Лерин двор, короче, марш- бросок победно завершил
не в том подъезде.
Тревожил полчаса звонок бездушный чей-то, и вдруг, решив, свинья бухая,
что обогнал голубку нашу, на вираже обставил, уселся на ступеньку и, мирно
поджидая девочку, головку приложил к дверному косяку и задремал невинно.
Очнулся в полседьмого, опять ломиться пробовал в необитаемое, видно,
помещение. Полаялся с какой-то дамой, соседкой, через цепочку нахала
урезонить вздумавшей. Послал ее, поклал-облокотился, завел железку боевую и
на речной отправился вокзал, где пиво малохольным отпускали с восходом
солнца. Взбодрился, подкрепился и в часть махнул, к месту прохождения
действительной службы (да, Дмитрий Швец-Царев в тот исторический момент к
Н-скому приписан был полку, в почетном звании рядового состоял) сгонял
оттуда к жене комбата в Кедровскую больницу с передачей и, наконец, так
много дел и нужных, и полезных совершив, к родительскому дому кочумая,
внезапно на проспекте на Советском, самом главном, увидел, углядел, заметил
от каши манной порозовевшую, похорошевшую девицу, Валеру Додд. - Аааа!
Вот при каких обстоятельствах, бурля, кипя от чувств нахлынувших
избытка, резиной жигулевской едва не переехал редактора-стажера программ для
юношества и студенчества, ответственного сын, племянник компетентного и внук
заслуженного, гаденыш Сима Швец-Царев.
- Ну что, попалась?
- Попалась, попалась, - охотно согласилась Лера, без лишних слов
усаживаясь прямо на переднее сиденье. - Куда изволите? - скосил свой гнусный
глаз неисправимый и улыбнулся безобразно.
- Куда? Куда? На студию. У меня эфир через полчаса. - А, ну, ну. Ты же
у нас кинозвезда. Гундарева- Пундарева.
- Мадам, - зарыготал, запузырился веселый Сима, рукоятку на себя
потянул, педаль в противоположном направлении двинул, пугнул гудком
прохожего, беднягу, на зебре зазевавшегося, и дунул вдоль по улице широкой.
Пять минут, и вот уже паркуется у проходной красивой телецентра. - Во
сколько освободишься?
- В четыре, - в глаза зеленые спокойно глядя, лжет Лера без малейшего
смущения.
- Ну, смотри, без пятнадцати я жду тебя на этом самом месте. Обманешь,
пеняй на себя.
Да, строг был Сима, крут и краток, но спросить с проказницы и в этот
раз ему не удалось. Увы, сегодня рано утром, еще не пробовала даже Валера
веки разлепить, и Сима жидкостью студеной разбавить излишествами разными
вчерашними испорченную кровь, а на столе дежурного центрального РОВД уже
лежало птицей дохлой заявление, в котором потерпевшая Ирина Афанасьевна
Малюта, от сложностей оперативно-розыскных мероприятий бригаду следователей
избавляя, не только имя, Швец-Царев, фамилию насильника, ублюдка указала, но
также год рождения - шестидесятый и адрес - проспект Советский, 8-42.



ТОЛИК


Экий прямо-таки демон, исчадье ада, смотришь, вроде бы спит, дремлет,
дурной румянец оттеняет полудетскую щетину, невинный пузырек слюны все
силится, но капелькой горячей скатиться по подбородку в ямочку землистую
никак не может, дитя природы, молочный агнец, так нет же, выродок, последний
негодяй, непостижимым образом в минуту эту же, вот в этот самый миг, в
другом, совсем другом, представьте себе, месте, на свежем воздухе в чудесном
скверике под сенью алюминиевой огромной чаши приемной станции программ ЦТ
"Орбита" с цинизмом просто фантастическим чудовищные совершает действия, о
коих трактует с презрением явным и очевидным отвращением позорная,
неуважаемая 117 статья УК РСФСР.
Фу.
Подлец, мерзавец, скот, и еще осмеливается, подумать только, гудком
пронзительным пугать законопослушных, смирных граждан, спешащих под мигание
зеленого глазка по освеженным совсем недавно к майским торжествам полоскам
белым пешеходной зебры.
Впрочем, всего лишь одного, одного лишь только гражданина по пяткам
стеганул сигналом звуковым внезапным, в зад подтолкнул свирепо затейник
полупьяный Сима, от Леры заработав, кстати, неласковое:
- Идиот, - а именно, соседа Доддов, Толю Кузнецова, такого молодого
человека с волосами, президента, в ту пору знаменитого, овеянного славой
даже дискоклуба Южносибирского горного института, ЮГИ, "33 и 1/3".
Электрический разряд природы гнусной мурашками скатился от шейного позвонка
к поясничному, аукнулся в поджилках, и Толя стрекоча задал, да, что есть
духу припустил, забыв, отбросив прежнее жеманство ленивой, семенящей,
полупрезрительной рысцы.
Вот так судьба бывает несправедлива, в каком порою неприглядном виде
готова выставить не охламона с рожей мятой и не девицу моральных принципов
сомнительных, а юношу серьезного, к тому же исполняющего священный свой
гражданский долг.
Да-да, ведь не к какой-нибудь блондинке в колготках красных
непристойных спешит в объятия Анатолий. Суровая Родина-мать ждет его на
аллейке безлюдной в час утренний, в день будний городского сада. В лице
гуляющего как бы среди скамеек синих и зеленых свежеокрашенных мужчины в
кепке и плаще. В образе старшего лейтенанта Виктора Михайловича Макунько из
управления по городу Южносибирску и области одноименной.
Именно к нему спешит, торопится от дома прочь, от института, наш
диск-жокей, организатор молодежи, вот чудом только не наткнулся на циферблат
своих часов, к лицу рукой внезапно вознесенных, и ускоряется опять, без
всякой видимой угрозы внешней, сам все быстрее и быстрее переставляет ноги.
Опаздывает. Опаздывает явно, не успевает. Нет, скрыть сие, конечно,
невозможно. Но можно, необходимо даже просто-напросто другое, причину столь
поразительной, несвойственной Толяну совершенно необязательности. Иначе
говоря, еще одно унизительнейшее происшествие прикрыть, задвинуть пяткой под
стул, то самое, что не позволило Толе походкой гордой и размеренной идти по
улице советской (имени Кирова) с высоко поднятой головой и чистыми (ах,
горе-горюшко) руками. Да, сегодня утром Анатолий Кузнецов (планида ты
несладкая добровольного помощника, информатора, осведомителя, стукача),
человек, выше личного поставивший общественное, выше дружбы (на цыпочки
встав) долг, а выше любви (подпрыгнув, полагаю) честь, составивший такую
вот, на зависть многим правильную пирамиду, был дважды за каких-то несколько
часов оскорблен, намеренно причем, несознательными элементами из числа своих
ровесников.
Увы, увы, еще до того, как галопом не слишком элегантным Толян свое
достоинство буквально растоптал, он уронил его, да, птицу белую, цыпленка
бройлерного, утратил безвозвратного, вообразите только, он, юноша тонкой
кости, изящного склада, все утро сегодняшнее (зубы не вычистив, кудри не
расчесав) занимался, о, Богородица-заступница, сбором дурно пахнущих и вид
имеющих отталкивающий, вы угадали, человеческих выделений.
Кошмар.
А дело вот в чем, вчера, признаться надо, не одной Валере Додд напитки
крепости различной без всякой меры подавали. И баламут известный, Онегин,
Чайлд Гарольд, с обличьем Ленского и препохабнейшей фамилией Зухны (чудак,
приятель Толи школьный) пороку предавался и вследствие сего имел шанс редкий
отличиться, которым он воспользовался, не преминул, то есть буквально
ввалился в тихий час вечерней сказки для детей в квартиру чинную семейства
Кузнецовых, чудесно пахнувшую завтрашним обедом и, получив вопрос
корректный:
- Леня, что случилось? - не стал воспоминаниям унылым предаваться, нет,
в будущее скорое, прекрасное и светлое, свой мутный кинул взор:
- На старт, внимание, марш, - с торжественностью некоторой даже
возвестил и пояснил с улыбкой милой: - Сейчас здесь все будет заблевано.
После чего, однако, не замычал, не зарычал ужасно, а грохнулся довольно
неуклюже на коврик домотканный и реагировать не пожелал вообще на емкости
различные, тазы и ведра, любезно предлагавшиеся для облегчения страданий
органов бедняги внутренних хозяином любезным.
Подвел, мечту свою заветную - остатками непереваренной дешевой " в
оболочке" ветчины украсить Толины обои чешские с цветочками в портвейне,
напитке приторном и гадком, косая морда, утопил. Ну, ничего, зато чистейшей
желчью, своей собственной, густой, неразведенной, самородной, души поэта
квинтэссенцией, охотно, просто щедро поделился поутру.
Беееее.
Итак, в часу одиннадцатом, когда движеньем резким осадил Толян
устройство с механическим заводом, Зух не лежал жердиною нескладной в углу
на стареньком матрасе, исчез (простынка белая - комком, истерзанная извергом
подушка - боком), пропал, отчалил, удалился без лишних слов, как джентльмен,
но след канальи, тем не менее, нет, не простыл, на самом деле не остыл, пах,
то есть, иначе говоря, хранил еще тепло большого органа кровотворящего и
пузыря, имеющего форму грушевидную, расширенный отдел, часть среднюю и
суженную шейку, соединенную протоком узким с кишкою незначительной, но
нервной и слабохарактерной, двенадцатиперстной.
И в этом убедился Толя тут же, проехав голою ступней по кафелю
сортирному, спасибо, зацепился, ухватился за полочку с хозяйственным
набором, а то бы неизвестно, что еще по неопрятной плитке поплыло, когда бы
головой своей Кузнец с размаху тюкнулся о финский унитаз. Да, кстати, в
ванной тоже было сыро, но веселее, ибо там бескрайние пространства
мелководья чистого отважно бороздила лишь крышечка югославского шампуня.
Добавить нечего.
И смысла нет, радиослушателям лет минувших известно, еще бы, пароходы
провожают совсем не так, как поезда. В общем, выбежал Толя из наспех
прибранной квартиры, желтка яичного остатки с невыдающегося подбородка роняя
на ходу, минут за пять, не больше, до встречи, ему назначенной в аллеях сада
городского. От испытания к испытанию ведет судьба сегодня Кузнецова, от
одного к другому движется Кузнец, как некий грек, наживший вследствие
переедания козлиный голос, от сувенира к сувениру.
Итак, навстречу Толе, миновавшему парадное излишество, дорическую
колоннаду и железные ворота, из-под младых ветвей, листвою шелестящих,
мужчина выступает грубый, рыжий, с недружелюбным ежиком под носом.
- Извините, немного задержался, - торопится сейчас же повиниться
Кузнецов, выдерживая, впрочем, с достоинством немалым рукопожатие, клешне
холодной и безжалостной не позволяя смешать фаланги, связки, сухожилья, свою
ладонь, пусть оскверненную общеньем с тряпкой половой, но все равно изящную,
сухую длань пианиста, музыканта, в бесформенную массу превратить. -
Что-нибудь серьезное? - густеет, как бы невзначай, синева в очах суровых
рыцаря без страха и упрека. - Да, нет... нет, так, дома мелкое
недоразумение, - румянятся немного щечки молодого человека, ввиду дурацкого
стечения обстоятельств оправдываться принужденного.
То есть опять что-то невнятное смущенно бормотать, не ведая, не зная,
где взгляд остановить, к чему приклеить на абсолютно непроницаемом челе
товарища Макунько Виктора Михайловича.
Вот,черт возьми. Казалось бы, к концу их встречи предыдущей уже
возникло какое-то приятное подобие доверия и даже собираться,
кристаллизироваться начинали, может быть, мельчайшие, еще неразличимые
частицы, способные в условиях определенных приязни флюиды испускать, так нет
же, вновь с двусмысленности начинать приходится, краснеть, увиливать, от
ясного, прямого ответа уходить, короче, возвращаться к тому моменту не
слишком уж приятному, когда Толяна какой-то незнакомец в штатском завел в
пустой и узкий кабинет на этаже втором военкомата и сунул там, без всяких
предисловий, едва ли не к переносице бедняги прилепил (возможно, от привычки
с близорукими субъектами иметь контакт) оттенка розового разворот бордовых
корочек красивых.
Ну, вот, писали мы героя и тушью, и гуашью, и кистью, и пером, и все
ради того лишь, чтобы сознаться вдруг, да, помогать борцам с невидимым
врагом родного государства охотно взялся Толя, но вовсе не по зову сердца,
нет, не по собственному решил он это делать все почину.
Лишен был выбора прятный юноша с хорошими манерами, в безвыходное
просто поставлен положение невиданным кощунством, бессмысленным и наглым
святотатством, грозившим комсомольской организации Южносибирского горного
лишиться навсегда, навеки почетных званий - передовая, боевая, но, впрочем,
это Толю мало беспокоило, когда бы черное пятно, упавшее внезапно на
накрахмаленную грудь, не угрожало растечься, лишая вида, шарма, обаяния,
буквально все и вся, и в том числе, конечно, примерно с год тому назад
союзом молодежи институтским прижитый от Толи Кузнецова столь популярный
дискоклуб с названием идеологически нейтральным (не вредным, то есть) "33 и
1/3".
Увы, никто не мог уверен быть в своей уязвимости, спокоен, равнодушен,
безразличен, после того, как в одно прекрасное утро (в канун, о, Феликс,
архангел без весов, но с маузером, сто десятой годовщины рождения своего) в
Ленинской комнате Южносибирского горного прозрел внезапно вождь мирового
пролетариата.
Скандал.
У гипсового изваяния, у бюста метр на метр на полтора, проклюнулись
вдруг глазки голубые, моргала алкаша и маловера.
Привет.
И что прискорбнее всего, событие сие, неописуемое чудо, принародно
явленное, никто из членов актива институтского, места в президиуме занимая,
не заметил. Расселись деканы и секретари, под носом у основоположника
расположились и в зал уставились угрюмо, а с залом, отличниками,
стипендиатами именными, лауреатами конференций научных, олимпиад предметных,
красой и гордостью, грядущей сменой неладное как будто что-то происходит.
То есть присутствуют, конечно, внимают рапортующему, лица правильные,
глаза ясные, и в то же время впечатление создается такое, будто бы шепчутся,
черти, шумок какой-то гуляет по рядам, сквознячок. Ни один мускул на лицах
не дрогнет, а между тем какая-то улыбочка неясная как будто бы бродит, то
тут мелькнет, то там, флуктуирует сама по себе, эманация нехорошая от
присутствующих исходит, а от кого конкретно, и не сказать, от всех как бы
сволочей разом. Напряжение, словом, и вдруг... смешок. Этакое фырканье
мерзкое, тут, там, здесь...
Да что такое? Уж и оратор, ректор, профессор Марлен Самсонович Сатаров,
как ни был увлечен перспективами и планами, задумок роем воодушевлен,
взволнован, и тот нить потерял, встревожился, ноздрями поиграл, туда
зыркнул, сюда глянул. За спиной, сзади, слева, - чутье подсказывает,
селезенка сигнализирует, но не к лицу такой персоне, сами понимаете,
движения резкие и праздный интерес, вновь рот открыл Марлен Самсонович, но,
нет, увы, не утерпел председатель совета ректоров вузов промышленного края,
пять раз (пожалуй, даже шесть) не избранный член-корром АН СССР, не
выдержал, наперекор гордыне обернулся, а там, пролетарии всех стран
соединяйтесь, будь готов - всегда готов, подмигивая правым глазом, в усы
посмеиваясь бесцеремонно так, по-свойски, любуется им, святый Боже, самый
человечный человек.
Короче, никаких шансов скрыть злодеяние чудовищное, факт утаить,
замять, спустить на тормозах, в рабочем порядке, в узком кругу, своими
силами, исключено. Заседание окончено, выездная сессия открыта.
Вот после чего доселе незримый, то ли из воздуха, из теней коридорных
голубых сложился, а, может быть, и прямо из стены шагнул, мгновенно
отделился мужчина рыжий в неброском пыльнике широком армейского покроя и в
кепке пролетарской восьмиклинке. Явился, неулыбчивый, протопал по-хозяйски в
зарезервированный кабинет без разъясняющей таблички, но с пломбой
пластилиновой на косяке, старший лейтенант Виктор Михайлович Макунько,
оперуполномоченный, кем? так и просится в строку дополнение, ну, что ж,
извольте, с превеликим удовольствием, всем советским народом.
Сел в кресло под портретом черно-белым сердечника чахоточного с
бородкой, без очков, во френче и комсомолом занялся Южносибирского горного,
с руководящей головкой работать стал, но, впрочем, и рядовыми членами союза
молодежи не брезговал, случалось, вызывал для очного знакомства, беседы,
разговора тет-а-тет.
На каком основании, спрашивается?
Не следует ли здесь усматривать попытку начальства институтского на
плечи молодые неокрепшие, на спины юные, учебой безоглядной искривленные,
сложить? Конечно, безусловно, но в то же время захочешь и не придерешься,
ибо рыльце у институтского авангарда, пятачок, да что там, вся ряха
оказалась и в пуху, и в соломе, и еще черт знает в чем, наредкость, в общем,
неприглядной вышла физиономия. Увы, именно она, неоперившаяся поросль,
боевитая смена, добродушием старых товарищей безобразно злоупотребляя, и
превратила святое место, Ленинскую комнату, подумать только, в проходную.
Да, дверь, что виднелась справа в простенке за сценой с Ильичом, светящимся
во мраке, декоративной не была, вела полированная, блестящая, под цвет
панелей (продукции побочной Южносибирской пианинной фабрики) в большое и
неряшливое помещение, где и студенческий театр репетировал миниатюры, и за
фанерной перегородкой дискоклуб "33 и 1/3" хранил свою аппаратуру, и
редколлегия стенной газеты сатирической "Глухой забой" одутловатые мордасы
прогульщиков и бузотеров хари омерзительные зеленой краской малевала.
Собственно, сам факт использования для возвращенья зрения основателю
первого в мире государства рабочих и крестьян баночки из набора красок
редколлегии сомнению не подлежал. Но взять за холку, за гузку ухватить
художников беспечных хоть и пытался товарищ Макунько, но поводов особых не
имел для этого, поскольку номер мартовский уж выцвести успел в углу у входа
в библиотеку, а за апрельский халтурщики и не брались, о чем вопрос как раз
был поднят на заседании последнем комитета комсомола ЮГИ, что подтверждал,
увы, казенным стилем бездушный протокол. СТЭМ, театр миниатюр, продув
февральский КВН мединституту, был в творческом застое, не собирался, то
есть, уже почти полгода, а дискоклуб, завоевав на конкурсе недавнем
областном заветный главный приз, в иную крайность впал, но с тем же
результатом, то есть бездействовал и после своего триумфа уже сорвал два
вечера, два бала, заранее объявленных, назначенных в фойе
электромеханического корпуса.
Короче, установить не просто оказалось, кто мог оставить за спиной
большого бюста, в соседней, изрядно захламленной комнате, под стульями в
углу у длинного стола две склянки разновеликие - толстушку темноокую из-под
шампанского и длинношеюю красавицу, шибающую в нос свежеотлитым содержимым,
водочную.
В чем, между прочим, откровенно в беседе с глазу на глаз и признался
Толе Кузнецову трехзвездочный офицер в костюме сером, товарищ Макунько. Но,
впрочем, не сразу, не в след немедленно за тем, как ошарашил он Толяна
красивым разворотом служебного удостоверения.
Нет, дав время Анатолию полюбоваться на шит и меч, заговорил с ним
Макунько Виктор Михайлович о сложностях, которыми коварно угрожает организму
весенний недуг, болезнь задорно водами журчащая, похлюпать и почмокать
невинная любительница - инфлюэнца.
А дело в том, что помимо исключительной отмазки, каковою, находясь в
победной прострации, почивая на лаврах, сами того не ведая, обеспечили себя
все до единого диско- оболтусы из клуба богомерзкого, президент и тридцати
трех, и одной трети Анатолий Кузнецов имел еще и лично для себя
безукоризненное алиби.
Роковые восемь дней, пять до чудовищного святотатства, и два после
провел он дома, в постели своей собственной по воле вируса безжалостного
платки, салфетки, полотенца без передышки увлажняя.
Так вот, о Толином здоровье осведомившись перво- наперво в холодном
кабинете райвоенкомата с оконным переплетом времен простых решений, похожим
на решетку, лейтенант Макунько как-то очень быстро и уверенно стал от
болезней уха, горла, носа, минуя недомогания печени, желудка несварение,
живот, способный острым стать в любой момент, и почки, отказать преподло
норовящие, спускаться в тот отдел, укромный уголок организма приматов, где
гнездятся напасти совсем малоприятные, стыдливо в народе именуемые женскими.
Иначе говоря, вел опер Толю путем извилистым и странным, и уж казалось,
что вот-вот суровым голосом потребует сознаться, за сколько же абортов
криминальных ему устроила фальшивую, дутую справку заботливая мама Ида
Соломоновна Шнапир, врач, доктор, заведующая отделением, несмотря на
деликатность исключительную, самая известная в областном центре специалистка
по устранению последствий нежелательных неосмотрительности обоюдной, как
вдруг... улыбка? нет, ее предвозвещающее измененье кривизны шаров, утрата
выпуклости угрожающей белками голубыми, едва заметная, но слабина губ
малокровных, позыв, определенно, служебным предписаниям вопреки,
самодовольство, достигшего без лишних осложнений цели профессионала. - Да вы
не волнуйтесь, - внезапно отпустил упавшего уж было духом, бледного,
скованного, неадекватного Толяна, ослабил хватку, снизошел, даже барабанить
перестал сухими, как сучки обструганные, пальцами по суконными армейскими
локтями истертой столешнице.
- Вас мы ни в чем, абсолютно ни в чем не подозреваем. Если бы хоть
малейшее сомнение на ваш счет имелось, мы бы беседовали с вами не здесь, в
военкомате, вдали от посторонних глаз, а сами знаете, наверное, куда я
приглашаю остальных?
- Нет, нет, узнать вас, Анатолий, поближе я решил постольку, поскольку
кажется мне, что у нас с вами общая должна быть заинтересованность в
скорейшем разоблачении тех, кто самым подлым образом, в кустах укрывшись,
просто- напросто сбежав, товарищей своих поставил под удар. О!
И вслед за этими словами золотыми Виктор Михайлович стал мысль свою
детализировать и развивать, да так психологически верно, столь тонко и
расчетливо, что ни малейшего сомнения возникнуть не могло, конечно, ждала
карьера фантастическая такого вот ловца душ человеческих в рядах бойцов
секретной службы сыска.
Да, говорил лейтенант о том, о чем предпочитал Толян не думать, не
вспоминать, на счастье, на авось традиционно уповая.
Итак, в самом начале апреля, то есть недели за две до злополучного
происшествия в Ленинской комнате Южносибирского горного института, по едва
просохшему после весеннего полноводья асфальту молодежь города химиков и
углекопов потянулась к дверям не столько тенорами звонкими, сколько блохами,
коварно ждущими поднятия занавеса под швами плюшевыми кресел прославленного
театра оперетты Южбасса. В этом, отвоеванном прыгающими паразитами у
музыкальной общественности города здании, четыре дня подряд с утра и до
позднего вечера на радость насекомым бескрылым и прожорливым гулял, насосом
безотказным ритма накачивал всегда готовую отдаться цвету, свету, танцу
огневому публику областной смотр-конкурс дискотек и дискоклубов.
Впрочем, машина, перфоратор, устройство электрическое на самом деле
заводилась лишь после шести. Весь день до этого во тьме полупустого зала
жюри (компетентное и представительное), шурша бельем нательным, кривясь,
почесываясь, но сохраняя выдержку, экзаменовало коллективы самодеятельной
молодежи на политическую и гражданскую зрелость. О, нет, не зря, не напрасно
все силы бросил Анатолий, нелепое сопротивление своих паршивцев-
несмышленышей преодолевая, на отработку программы тематической с названием к
сердцам горячим обращенным "Товарищ Хара".
Одни слайды чего стоили, тут и комманданте Че с глазами просветленными,
и дядя Сэм с хлебалом перекошенным, крестьяне на полях, рабочие на марше,
черно- белый президент Альенде - палец на спусковом крючке, Пиночет -
бульдожья рожа в очках пижонских, штурмовые винтовки, солдатские сапоги, и
даже, кажется, нейтронная бомба промелькнула зловещей тенью под звуки
"Венсеремоса" и песни "Когда мы едины, мы непобедимы", фон создавая
неповторимый и незабываемый для пируэтов, па революционных, фуэте,
исполненных специально приглашенными солистами ансамбля институтского
танцевального "Шахтерский огонек". Исключительная работа и в результате
первое место, и возможность в субботу вечером в день заключительный Амандой
Лир и Донной Саммер потешить весь молодежный городской актив, о положении
регулятора громкости уже не беспокоясь.
Да, так, но если откровенно, начистоту, то вовсе не ради этого,
конечно, два месяца (не меньше), забросив прочие дела, готовился к большому
смотру Толя. Нет, победитель конкурса - дискоклуб Южносибирского горного
помимо грамот, вымпела и ценного подарка (магнитофона "Илеть") смог
получить, добиться невозможного, казалось бы, права на большом празднике
спорта и мира в столице нашей Родины необъятной, городе-герое Москве,
представлять наш промышленный, богатый талантами край, иначе говоря,
участвовать этим летом в культурной программе Олимпиады- 80, привечать и
развлекать атлетов, дискоболов, метателей, если не серпа, то уж молота
определенно.
Был удостоин чести, да, но мог и лишиться ее, не отведать, не вкусить
плодов заслуженного, долгожданного успеха, на что внимание Толика
обостренное и обратил (обиняками душу отведя сперва, намеками серьезно
растревожив селезенку собеседника), уже без всяких новых экивоков, подвохов,
хитростей, тон доверительный избрав на сей раз, товарищ лейтенант, гражданин
красивый фуражкин, вернее кепкин, хоть и обладатель восьмиклинки
пролетарского покроя, но сшитой, тем не менее, в стране, стихию буржуазную
изжившей не вполне, Германской демократической республике.
- Вы же понимаете, Анатолий, - добрел Виктор Михайлович, смягчался
прямо на глазах, - покуда в этом грязном деле не будет поставлена точка,
пятно позорное не смыто с института, едва ли может речь идти об участии
вашего, безусловно, интересного клуба в столь ответственном мероприятии.
- Скажу вам больше, - склонился вдруг к столу товарищ Макунько,
приблизил поросль уставную, усища рыжие, рецепторы гвардейские совсем уже
по-дружески, непринужденно к лицу еще довольно анемичному Толяна, - под
вопросом даже не поездка, что поездка, само существование ваше, как
коллектива.
Вот так просто, по-человечески, с печалью даже, грустью в голосе,
Господи, да только за это, за перемену чудную внезапную, за знак
расположения сладкий, казалось, право, безусловно, впредь исключавший саму
возможность возвращения к вопросам, вроде:
- В случае недомогания вы к врачу обращаетесь или вас Ида Соломоновна
по-семейному пользует? - о, Боже мой, готов был Толя, о сей, почти с
приятельской небрежностью к его щеке придвинутый прибор, колючки рыжие,
иголки безобразные с признательностью искреннею потереться. Но, впрочем,
этого не требовалось. Сущую мелочь, безделицу, услугу мелкую всего лишь
попросил Анатолия Кузнецова оказать Виктор Михайлович Макунько.
- Поскольку вы, Толя, человек чистый, с этой провокацией не связанный,
личной заинтересованности чью- либо сторону держать, по мнению большинства,
не имеющий, то, я думаю, многие именно с вами и будут откровенны.Конечно,
ожидать не следует признания, но если вы будете внимательны и, главное, не
станете чураться компании товарищей, прежде всего из состава комитета ВЛКСМ,
я полагаю, я уверен, вы не только нам сможете помочь, но и в перспективы с
вашим клубом и нашим доверием к вам можете рассчитывать не только на поездку
в Москву или на БАМ.
О! Но это в принципе, в общем. Конкретно же, в ближайшую пару дней
хотелось бы лейтенанту Макунько через дискжокея Кузнецова деликатно и
ненавязчиво выяснить, чем все же накануне торжественного, ко дню рождения
вождя, велевшего "учиться, учиться и еще раз учиться" приуроченного собрания
отличников ЮГИ занимались два других основателя музыкального клуба "33 и
1/3", иммунитет имевшая и к насморку, и к кашлю стойкий, парочка -
заместитель секретаря институтской организации молодежной Василий Закс
(впрочем, бывший) и верховодивший дружиной комсомольской горняков, член
комитета ВЛКСМ ( пока еще ) Игорек Ким.
Пьянствовали. Да.
А смесью жидкостей различных разгорячив кровь и плоть разволновав,
отправились оба в сопровождении двух или трех дружинников активных из числа
тех двоечников, что как бы вечно на поруки взяты не то студсоветом, не то
студотрядом, любимым делом заниматься, а именно, бороться за здоровый быт,
иначе говоря, весь вечер свиньи беспардонные ногами двери открывали на всех
без исключения этажах общаги номер три.
Собственно, рассказом об этом чудовищном злоупотреблении общественным
доверием, непрекрытом самодурстве, самоуправстве, короче, безобразии
"невиданном, но регулярном" и смог восстановить доверие к себе, чуть было не
утраченное вовсе после невнятных, подозрительных, да просто недостойных
мужчины извинений за непростительное опоздание, Толя Кузнецов.
- Так, так, - с приятной интонацией в голосе, с невольной фитой носовой
резюмировал его доклад, сообщение, Виктор Михайлович, - значит, в нетрезвом
состоянии находились?
- Да, - подтвердил Кузнец, - Вне всякого сомнения, - головой качнул,
шагая нога в ногу с высоким рыжим лейтенантом, вглубь уходя аллейки сада
городского, под фонарями зимними которого порой отроческой, увы, ввиду
здоровья никудышного ему ни разу так и не пришлось пошаркать острыми по
гладкому.
- Отлично, отлично, - внезапно выполнил Виктор Михайлович молниеносное
кру-гом, сено с соломой перепутал, заставил возомнившего уже черт знает что,
буквально окрыленного реакцией товарища М-ко, Толяна, второй за это утро,
подумать только, раз позорно дергаться, какие-то движенья мелкие, смешные
невольно совершать. Впрочем, сотрудник комитета особого при Совете Министров
унижать информатора, его на место ставить и в чувство приводить не
собирался, не планировал, нет, просто эмоциям дал волю офицер, расстроенный
донельзя не просто безответственностью, ах, если бы, преступным, скажем так,
пособничеством и не каких-то отдельных отщепенцев, а целых групп и
коллективов молодых людей мерзавцам, негодяям и подонкам.
Ведь от скольких он уже об этом рейде слышал, а скольких расспрашивал,
подробности той экспедиции карательной пытался выяснить, и никто, ну, надо
же, ни один человек до сего момента о самом главном, что уж говорить о
множестве подробностей, деталей, скрытых не без умысла, о ключевом,
центральном не сказал ни слова.
Значит, приуныли малость, развеяли печаль, ну, ну, услышал наконец-то
Виктор Михайлович звук долгожданный, си-бемоль прикосновения зеленого к
прозрачному, схватил, похоже, поймал мелодию, которую, как и предчувствовал,
он должен был извлечь из стеклотары, двух запылиться не успевших даже в углу
под стульями сосудов, короче, разволновался, и интуиции триумфом опьяненный,
переступил немного грань невозмутимости привычной.
- Хорошо, - остановился товарищ Макунько, маневрами внезапными,
нехитрым способом скрывая чувства, дыханье восстанавливая, а так же соблюдая
дистанцию положенную.
- Неплохо, Анатолий, - сказал Виктор Михайлович, усы неугомонные
сверкнули в лучах весеннего светила, - ваши сведения в общем и целом
совпадают с моими, но есть и заслуживающие внимания особого различия. Их
изучением мы и займемся.
О! После этих слов, такое сладкое, приятное невыразимо сознание
причастности лишило Толю разума, что показалось бедному, будто и впрямь за
этим "мы" немедленно должно последовать неимоверно лестное, конечно,
предложение отправиться немедленно со старшим лейтенантом в зеленый дом на
площади Советов, дабы за шторами, решетками и сеточкой специальной в ячейку
мелкую по-братски разделить и тяготы ночей бессонных и бремя славы ДСП.
Но, нет, товарищ Макунько, уполномоченный в гражданском реддинготе уж
полностью владел собой. - В институт сейчас? - осведомился он с бесстрастием
обычным.
- Но я не тороплюсь, - надежды не терял наш диск- жокей, любимец
молодежи городской, красавец с волосами. - Никаких проблем с зачетами,
экзаменами? - участлив был, но холоден и равнодушен товарищ лейтенант, - Все
нормально?
- Да вроде бы.
- Ну, что ж, - беседу закругляя, Виктор Михайлович Макунько Толяну
Кузнецову предложил вновь побороться за форму, за целостность и неделимость
его ладони музыкальной. Деваться некуда, студент вложил в сухую и шершавую
свои изнеженные пять и, спину, шею, даже ухо призвав на помощь, и в этот раз
с нелегким испытаньем справился.
И так они расстались.
Кокетка синяя уполномоченного разок, другой мелькнула за деревьями и
потерялась среди стволов, побегов молодых, листочков клейких сада, а Толя,
любимец мальчиков и девочек, кумир, со временем идущей в ногу молодежи на
просеку, аллею главную без приключений быстро вышел и, позади оставив
колонны белые, высокий портик полукруглый, как и предполагал товарищ
Макунько, направился в прославленную (ославленную) кузницу сибирских
инженерных кадров.
Конечно, неясность с поездкой в столицу оставалась полнейшей, о чем-то
большем, обещанном как будто бы за мелкую услугу, старанья искренние,
желанье следствию помочь, не стоило пока, пожалуй, и мечтать, все это так,
но тем не менее, общение президента с товарищем усатым синеглазым
определенным, благотворным образом уже сказалось на жизни клуба, вместо
названия приличного имевшего знак?, символ?, цифру?, литеру? - периодическую
дробь.
Да, только энтузиастам диско-движений, поп-звуков пионерам было
позволено забрать аппаратуру из опечатанной каморки. Даже Святопуло Андрея
Евстафьевича, студента- заочника института культуры, режиссера СТЭМа ЮГИ,
просившего, буквально умолявшего в слезах ему возможность предоставить взять
хотя на время, под расписку даже, какие-то необходимые для завершения работы
дипломной сценарии, и того отказом грубым обломили, а вот этим безумным, нос
по ветру держащим флюгерам, бесстыдно развращавшим поколенье целое пустыми
ритмами, мелодиями глупыми, без долгих просьб и уговоров позволили все
совершенно, до последнего штепселя, разъемчика спокойно вынести из-за спины
широкой белой вандалами и выродками опоганенного бюста. Впрочем, конечно,
велено при сем "молниеносно, и чтоб никто не видел".
Из главного корпуса диско-клуб переезжал в инженерно-экономический.
Жизнь продолжалась, распоряженья президента исполнялись.
Приятным свидетельством чего был "пазик" институтский у застекленного
крыльца третьего корпуса. Его, тупорылого, Кузнец увидел сразу, едва лишь
ноги вынесли на улицу Сибиряков-Гвардейцев. Звукооператора же своего, тезку
Толю Громова, несмотря на сто двадцать килограммов живого веса, лишь подойдя
вплотную и обогнув зеленый автобус неуклюжий. Обжора, меломан, неряха сидел,
шельмец, на электрическом приборе, устройстве деликатном, колонке
акустической и папиросой "Беломор", болтая толстыми конечностями, обутыми в
ботинки неприглядные, определенно наслаждался.
- Все тип-топ, босс, - хрюкнул, на месте преступления застуканный
козел, проворно спрыгнул на железный пол, схватил предмет, служивший только
что ему исправно, и на ходу плевком окурок на газон невинный отправляя,
доложил: - Уже почти все затарили.
"Вот пес", - сердито думал Кузнецов, шагая следом, изобретая наказания
одно ужаснее другого, вплоть до угрозы изгнать из коллектива в предверьи,
накануне поездки фантастической в далекий город на Москве-реке.
Но ход, полет идей административных был остановлен, прерван неожиданным
видением, Зух, Ленчик, глист, кишка, свинья, не слишком сегодня
церемонившийся в аппартаментах, в клозете Кузнецова, пихтовым ароматом
освежаемом, мелькнул там впереди, возник из темноты внезапно пустого холла
поточных аудиторий.
Нет, он не умер от стыда, не провалился, не ушел сквозь половицы по шею
в глинистую почву, отнюдь нет. Завидя школьного приятеля на том конце
коридора длинного, не попытался даже скрыться, чертяка этакий, в проеме
лестничном. Напротив, у приоткрытого окошка замер и пухлыми губами какие-то
невероятно паскудные движенья совершая, причмокивая, цыкая, он ждал спокойно
приближенья диск-жокея. Он даже время дал ему собраться духом для тирады
гневной, но подловил на вздохе, не дал исторгнуть звук, с гадливостью
немыслимой спросив: - Ну, что, пархатый, последнее продал?



ЛЕНЯ

М-да.
Впрочем, одно очевидно, сей губастый субъект, образина, щеки как бы
однажды втянувший в себя, а воздух выдувший (по ошибке, видимо) через нос,
отчего приспособление обонятельное и без того неклассической формы размер
обрело попросту неприличный, этот тип, Леонид Иванович Зухны, нечто иное в
виду иметь должен, нечто отличное определенно, несозвучное мыслям столь же
нескладного, но белокурого, белокожего и безгубого Ивана Робертовича Закса,
Ваньки Госстраха, клявшегося, между прочим, истинный крест, в тот самый
опустошительным набегом отмеченный вечер мальчику из слоновой, сливочной
кости, ладному, ловкому и кареглазому Игорю Эдуардовичу: - Кимка, я тебе
говорю. Эта сука, мордехай хитрозадый, он спит и видит, как будет всем один,
без нас, крутить и распоряжаться.
В самом деле. Конечно. Должен. Вопрос не в этом.
Вопрос в другом, имеет ли он что-либо разумное в виду вообще, в себе ли
Леня Зух, а?, взгляд только бросьте мимолетный на руки, грабли, лапы этого
нетрезвого гения, загадочных иносказаний сочинителя.
" Я полз, я ползу, я буду ползти, Я неутомим, я без костей." Нет, они
не трясутся, мерзейший тремор, позорнейший симптом похмелья заурядного
скрыт, смазан, незаметен, поскольку пальцы худые, суставчатые, длинные,
щелкунчика, урода Лени сжимаются и разжимаются нелепо, несинхронно, сами по
себе, в кулак как будто бы надеются, пытаются сложиться нерушимый, но нет,
увы, не могут сговориться. Никак.
Невменяемый, социально опасная личность. Псих.
Вне всякого сомнения, полная противоположность Толе Кузнецову, ничего
общего, полная несовместимость, и тем не менее, еще совсем недавно, ни
кто-нибудь, а именно Кузнец, там, за спиною Лени, в тени у пыльной
старорежимной бархатной кулисы на стуле винтовом за инструментом неуклюжим и
громоздким с навязчивой, лишь одному ему присущей методичностью и черные, и
белые вгонял, вбивал заподлицо с порожком лакированным, утраченные знаки
препинания сурово расставляя.
" Она Мосфильм Она мерило чувства меры И образец запоминанья слов Она
Мосфильм".
Да, диск-жокеем, президентом клуба с названием, достойным учебного
пособия по прикладной механике, Анатолий Кузнецов был не всегда,
организатором молодежного досуга, помощником комсомола он стал, и, кстати,
года не прошло еще.
До этого же внезапного возвышения, обретения известного статуса и
положения в обществе, свою добрую и осмотрительную маму, Иду Соломоновну
расстраивая, и бесконечно огорчая папу, Ефима Айзиковича (казенного лудилу,
запевалу, барабанщика, уж лет двадцать, наверное, заведовавшего отделом
партийной жизни и строительства газеты ненавистной вертихвостке Лере Додд
"Южбасс") ходил Анатолий Ефимович Кузнецов по лезвию ножа, играл с огнем,
пер на рожон, против течения греб, короче, короче никак не мог избавиться,
освободиться от жуткого влияния (дурного) мальчишки непутевого, подростка
длинношеего. Да, юноши худого, но с безобразными губами семипудовой
негритянки, Ленчика Зухны.
Впрочем, родители как всегда ошибаются, заблуждаются, все видят в
неверном свете, шиворот- навыворот и задом-наперед.
На самом деле никто ни на кого влияние оказывать не собирался, не
строил козней гнусных, коварных планов громадье, интриг не плел, нет, просто
рослый девятиклассник шел коридором школьным с ведром, наполненным водой из
крана, субстанцией прозрачной, голубоватой, в веселой мелкой зыби коей
крейсировали, волновались, дрейфовали вдоль бесконечного, мерцающего цинком
края мелкие щепочки, кусочки неопознанной материи, бумажки, ниточки, короче,
свидетели безмолвные общения вчерашнего суровой тряпки половой с линолеумом
классным. Держал путь к кабинету номер 23 дежурный из 9 "В", ведро в руке
худой, отставленной смешно, тащил, шагами коридор длиннущий мерил и вдруг,
забыв о цели и о смысле движения, остановился неожиданно и жидкости холодной
изрядной толикой пол остудил.
Пролил, плеснул, ботинки замочил, но не заметил этого, не обратил
внимания. Буквально замер, обалдел, ушам своим не веря, на дверь, обшитую
кофейным пластиком, ведущую из коридора на сцену зала актового, уставился в
волнении забавном. Да, из узкого проема, из темноты за приоткрытой створкой
немыслимою чередой, подобно шарикам железным в игре мальчишеской дворовой,
выкатывались звуки фортепиано и, на свободе оказавшись, красиво рассыпались
музыкой, мелодией волшебной и невероятной.
" Когда ты чужой, все вокруг чуждо".
Боже.
Эта кровь холодящая гармония, гусиными пупырышками гуляющая от ключицы
к запястью, до этого самого момента, секунды невероятной, принадлежала
только ему, Ленчику Зухны, в его лохматой голове жила, в коробке черепной
таилась, кружилась, нежилась, играла и в комнате его, в одной из двух,
пожалованных в годы совнархоза семье художника Зухны, отстегнутых
начальством щедрым в квартире грязной коммунальной, звучала, когда с утра к
столу с тетрадками не чувствуя желанья встать, брал Леня у изголовья его
панцирного ложа почивавшую гитару и трогал пальцами шершавыми и желтыми от
постоянного общенья со щипковым инструментом и сигаретами "Родопи",
"Стюардесса", "Ту".
Этим летом, ночью, укрывшись с головой, простынки белизной обманывая
комаров, он выловил в эфире, поймал таинственную станцию, передававшую одну
лишь музыку (шалость частот мегогерцовых, подарок высоких, ионизированных
слоев холодной атмосферы), внезапный чистый звук в безбрежности хрипящей,
воющей, ревущей тьмы.
Пять или шесть песен успел послушать Леня, прежде чем большой вонючий
механизм из дальнего конца шкалы до пойманной иголкой красной полосы-полоски
на гусеницах ехал.
" Не может быть", - думал, стоя в коридоре полутемном с ведром воды
осенней в руке, смешной, нелепый подросток, - "не может быть, невероятно,
фантастика", и тем не менее, сомнений не было, кто-то, еще неизвестный пока
ученик центральной школы номер три сподобился неведомую станцию (Радио
Тэксес? Биг Би без Си, но с Ти?) одновременно, вместе с ним июльской ночью
под звездами сибирскими магическими слушать.
Ну, нет, конечно, нет, сей пианист неведомый, а им окажется (через
секунду Зуху предстояло убедиться) Толя, что-ли, Кузнецов, как будто,
короче, ни рыба, ни мясо из 9 "А", не должен был ловить, подобно Лене,
ночные звуки на лету, у него в комнате (квартиры отдельной) был не старый,
расколотый небрежным рыбаком "Альпинист", а новенькая приставка
стереофоническая "Маяк". Так что Кузнец имел возможность, ленту шелестящую
гоняя слева направо по десять раз на дню, не только запомнить все до
мельчайшей четвертушки, но и проверить, и перепроверить себя неоднократно.
А на сцену Толя попал вот как. Перепутал время репетиции хора, точнее
день, а именно, вторник со средой. Но, как видим, вместо того, чтобы
подумать немного, пораскинуть мозгами, сопоставить одно с другим и убедиться
в ошибке грубой, сидел и игнорируя анализ, пренебрегая синтезом, бездумной,
беззаботной игрой тревожил старый инструмент. Непонятно еще как способность
реагировать на свет при этом сохранил, то есть заметил, что внезапно полоска
желтая, дорожка тараканья расширилась, раздвинулась и превратилась в
треугольник, трапецию разностороннюю, головку Толя повернул, взгляд бросил
влево и узрел, нет, не компанию шкодливую альтов, для шутки гадкой кравшихся
вдоль стенки, глаза, большие выразительные очи на смуглом некрасивом лице
ровесника.
Ведро, с которым Зух не пожелал расстаться, скрывал приставленный к
стене портрет шахтера в красной каске. - А слова, - спросил вошедший у
сидевшего, - слова случайно ты не знаешь?
- Нет, признался честно музыкант и улыбнулся, и мелкий ряд зубов
приветливо при этом обнажил, - а ты? Вот так по воле Провидения, не ведая
греха, и о последствиях возможных не подозревая, у самого порога возмужания
два паренька, подростка имели возможность встретиться.
Второй раз в жизни.
Попытку первую составить роковую пару судьба предпринимала лет за
десять, наверно, до этого события, еще, пожалуй, в школу не ходили детки,
однако, по недосмотру очевидному в присутствии родителей и ничего поэтому у
гнусной бестии не вышло.
Да, летописец медноглазый свершений славных (зануда с пером, сверкающим
на лацкане графитном пиджака двубортного) Ефим Кузнецов и оформитель,
художник, таинственными жидкостями, без коих невозможен творческий процесс -
олифой, скипидаром, керосином пропитанный настолько, что даже самый
злонамеренный начальник не смел с категоричностью оргвыводы влекущей
утверждать, несет ли так от рук, от пятен на рубашке клетчатой или разит из
пасти Зухны Ивана, кривой и неопрятной, служили одному делу, в одном месте,
а именно, в газете с орденом красивым, приткнувшимся к названию "Южбасс",
флагмане пролетариев южносибирских, органе всех мыслимых общественных,
советских и профсоюзных организаций, рупоре (горлане, агитаторе, главаре)
желтом, четырехполосном с программкой телевидения на каждый день, а в
пятницу на всю неделю разом.
И оба, надо же, на елку редакционную в году веселом шестьдесят шестом,
или, быть может, шестьдесят седьмом, двух мальчиков, конечно, каждый своего,
одновременно привели. И они, сведенные случайно Дедморозом с зудящейся от
ваты, красной ряхой, на удивленье слаженно, красиво "а капелла" исполнили о
настоящей дружбе романтическую песню:
" Уйду с дороги, таков закон, Третий должен уйти".
Полакомились шоколадом вместе, но по домам пошли отдельно.
Ну, да, конечно, что общего могло быть у симпатичного, одетого в костюм
Партоса, кудрявого сыночка румяного Ефима и неухоженного, в бумажном колпаке
с цветными звездами нелепыми, вихрастого, носатого потомка сквернослова
Вани.
Ничего.
- Вот так, Толя, - дорогой комментировал папаня Кузнецов отсутствие
ушей из плюша, усов из старой шапки и лихого картонного хвоста у Лени,
певшего красиво, - цени, голубчик, то, что для тебя мы с мамой делаем.
Угрюмый же человек, ребенок нелюбимый машиниста грубого со станции
Барабинск, Зухны Иван Антонович, с привычной мрачностью послушав сына
болтовню:
- Ты знаешь, папа, этот мальчик, который пел со мной сегодня, живет
через дорогу от "Универмага", - завел мальца на набережную в забегаловку,
стакан с рубиновым напитком опростал, дождался, пока наследник проглотит
последний скользкий пельмень, и, завершая празднество на этом, заметил
хмуро:
- Я тебе скажу одно, держись-ка ты от этих жидов подальше.
Ни больше и ни меньше, конец и точка.
Угу.
Кто мог предположить тогда, что в этой жизни размеренной и