Владимир Санин
Большой пожар
Мол Гвардия, Санин В. М. Большой пожар Роман 1986. -- 320
Материал который лег в основу романа достаточно необычен -- пожалуй
впервые в художественной литературе рассказывается о героической работе
городских пожарных. В центре повествования -- боевые действия по тушению
крупного пожара и спасательные операции: те самые экстремальные ситуации, в
которых особенно ярко выявляются характеры людей и становится ясно "кто есть
кто". "Большой Пожар" -- роман остросюжетный, роман-предупреждение,
написанный с любовью к людям " огненной профессии" -- пожарным, и молодым и
ветеранам.
Издательство "Молодая гвардия", 1986 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я не раз писал о том, что верю в огромную роль случая; не припомню ни
одного сколько-нибудь крутого поворота в моей жизни, на который не
подтолкнула бы меня случайность.
По воле случая набрел я на морскую тему, из-за случайного письма
оказался в высоких широтах, чудом попал в Антарктиду. Заканчивая книгу, я
привык не очень задумываться о следующей, ибо верил, что случай подскажет
мне тему.
Так получилось и с этой книгой.
На сей раз началось с телефонного звонка. Тамара Александровна
Ворошилова, ответственный секретарь пресс-клуба "01" Главного управления
пожарной охраны, сказала, что с интересом относится к моим полярным книгам,
но думает, что на главную свою тему я еще не вышел. Таковой же, по ее
глубокому убеждению, является тема пожарная, в которой я найду экстремальных
ситуаций больше, чем на обоих полюсах Земли.
Честно говоря, писать о пожарных мне не очень хотелось, и на какое-то
время об этом звонке я забыл. Но вот, перечитывая верстку переиздававшейся
повести "За тех, кто в дрейфе!", те страницы, на которых был описан пожар на
Льдине, я вдруг совершенно неожиданно для себя почувствовал, что от льда и
снегов меня потянуло к огню. Неделю я убеждал себя, что это пройдет, что
грех уходить из полярных широт, с которыми связаны лучшие годы жизни, а на
восьмой день не выдержал и бросился разыскивать Ворошилову.
Демонов-искусителей оказалось двое: Тамара Алекгнндровна и ее муж
Владимир Тимофеевич Потемкин, тоже беспредельно преданный пожарной теме
журналист. Встреча состоялась, и после нескольких часов первой нашей беседы
я уже твердо знал, что иду к пожарным надолго и всерьез. Потом были вторая,
третья, пятая -- и я был отправлен на выучку к пожарным.
Теперь о том, ради чего написано это предисловие.
Во время первых же бесед выяснилось, что мои представления о пожарных
отличаются вопиющим, из ряда вон выходящим невежеством. Я был уличен в том,
что абсолютно не понимаю элементарного -- ни масштабов пожаров, ни причин,
их вызывающих, ни людей, которые ценой жизни своей и здоровья эти пожары
тушат. Явления, казавшиеся мне "простыми, как мычание", обернулись
сложнейшими и сверхактуальными проблемами. Хотя читателей обижать не
принято, бьюсь об заклад, что и ваши понятия от моих тогдашних далеко не
ушли: уверен, 98 из 100 читателей о проблеме пожаров имеют смутное и,
добавлю, легкомысленное представление -- за исключением тех, кого пожары
коснулись непосредственно, и, разумеется, профессионалов.
Народная мудрость афористична: "Моя хата с краю". Человеку свойственно
испытывать беспокойство и тревогу тогда, когда события затрагивают его
лично. Землетрясения и ураганы, лавины, сели и цунами -- все эти стихийные
бедствия, о которых мы каждый день читаем и которые показывает нам
телевидение, у людей, не испытавших их на себе, вызывают лишь сочувствие и
минутное волнение; это вполне закономерно и согласуется с человеческой
природой. Ну ладно, от этих бедствий страдает лишь меньшая часть населения
нашей планеты, здесь все объяснимо, но ведь совсем другое дело -- пожары!
От них страдают все, без исключения все народы и государства. Нет таких
городов, таких поселений на Земле, которые не пострадали и не продолжают
страдать от опустошительных пожаров. Знаете ли вы, что в миллионном городе
случаются за сутки десятки небольших, средних и крупных пожаров? А если
знаете, представляете ли вы себе, что буквально рядом с вами гибнут люди --
ваши соседи! -- что превращается в пепел личное и государственное имущество?
А знаете ли вы о муках жертв пожаров в ожоговых центрах, о сиротах,
оставшихся без родителей, и родителях, оставшихся без детей?
Знаете так же, как знал я: понаслышке. В какой-то газете прочитали,
когда-то увидели на экране, от кого-то услышали -- ужаснулись, повздыхали и
забыли. Это случилось где-то, это случилось не со мной...
Отвернуться от опасности -- это не значит ее устранить. В том-то и
дело, что пожары в современном мире -- это не изолированные случаи, это --
проблема. ПРОБЛЕМА. Общечеловеческая проблема.
Американскиве специалисты по пожарной безопасности опубликовали труд
под названием "Горящая Америка". Цитирую: "По имеющимся статистическим
данным, существует вероятность того, что в течение ближайшего часа где-то в
нашей стране произойдет более трехсот разрушительных пожаров. Когда они
будут ликвидированы, по меньшей мере один человек погибнет, а 34 получат
ожоги и травмы, причем некоторые из этих людей станут инвалидами и будут
обезображены на всю жизнь... Шрамы и память об ужасах сохранятся у трехсот
тысяч американцев, которые ежегодно получают травмы и ожоги на пожарах"
От таких цифр не отвернешься -- проблема!
О ней уже существует целая литература -- к сожалению, почти
исключительно специальная, для узкого круга профессионалов. Мы же, как я
говорил, 98 человек из 100 продолжаем относиться к ней с потрясающей
легкомысленностью. То, что по статистике в мире ежегодно случаются пять с
половиной миллионов пожаров -- каждые пять секунд где-то что-то горит! --
то, что гибнет имущества на неисчислимые миллиарды и, главное, гибнут
десятки тысяч людей -- эти цифры кажутся какимито абстрактными, далекими, не
имеющими к нам прямого отношения.
А между тем они звучат грозно, как набат! Они предупреждают: люди,
задумайтесь! Учтите, что стремительное развитие цивилизации, вводящей в нашу
жизнь все новые машины и вещи, столь же стремительно повышает опасность
пожаров. Учтите -- потому что угроза пожаров растет быстрее, чем средства
защиты от них, и посему нельзя допустить нарушения извечного равновесия --
чтобы снаряд был сильнее брони.
Развитие цивилизации не притормозишь: в наш быт будут входить все новые
материалы и новая технология, и города будут расти вширь и вверх, и все
большей будет концентрация создаваемых рукой человека ценностей на
квадратный метр площади. А это значит, что пожары могут стать еще более
жестокими, они будут еще дороже обходиться обществу -- если мы всем миром не
осознаем этой грядущей опасности и не примем против нее самых решительных
мер, не осознаем, что чужого горя не бывает: каждый пожар -- несчастье для
каждого из нас.
Пойдя на выучку к пожарным, я многое понял и многое переосмыслил.
Я увидел, как живут и работают эти люди, и поразился тому, как мало их
знал, в каком кривом зеркале представлялись мне и они сами, и их работа.
И еще я поразился тому, как мало мы знаем этих людей, которые, бывает,
очень дорогой ценой покрывают наши грехи, нашу беспечность.
В мирное время, спустя десятилетия после войны, они каждый день
встречаются лицом к лицу со смертельной опасностью, сражаются и побеждают,
получают травмы, ожоги и гибнут -- в мирное время!
И день за днем, месяц за месяцем я проникался все большим уважением к
этим прекрасным людям, скромным, нисколько не претендующим на внимание, не
ожидающим почестей и признания, преданным своей профессии, бесстрашным перед
грозным ликом огня.
О них эта книга.
И если вы, увидев, мчащиеся по улицам пожарные машины, остановитесь,
посмотрите им вослед и скажете хотя бы про себя: "Удачи вам, ребята" -- я
буду считать, что написал "Большой Пожар" не зря.
АВТОР
...Знаешь, почему нас не очень жалуют, почему о нас редко вспоминают
поэты и не пишут книг прозаики? Я много думал об этом и пришел к выводу:
потому что наша работа не приносит людям радости, она в лучшем случае
уменьшает горе. Она не эстетична, наша работа, мы ничего не созидаем, не
ставим рекордов, хотя рискуем жизнью, бывает, по нескольку раз на день. Даже
самая блистательная наша победа -- это трагедия; с нами в сознании людей
ассоциируются ужасы и боль, гибель и потери, обезображенные лица и груды
развалин.
Не принято писать об этом, пусть люди живут спокойно. Не принято,
понимаешь? И поэтому, сынок, если ты честолюбив и жаждешь славы, если ты
обижен тем, что журналисты обходят тебя стороной, и если тебе мало того, что
в тебя верят товарищи, идут за тобой в огонь и в дым, -- меняй профессию. Ты
еще молод, это еще не поздно сделать.
Из письма полковника Кожухова сыну
Героическим пожарным России
НЕСТЕРОВ -- МЛАДШИЙ
С того вечера прошло больше месяца, а мы, затянутые в водоворот
воспоминаний, никак не можем из него выбраться. Воспоминания -- зеркало
прошлого, и, нужно сказать, зеркало весьма своеобразное: каждый видит в нем
не только то, что было на самом деле, но и то, что ему хотелось бы увидеть.
Поэтому иногда за неизменным и крепчайшим чаем мы схватываемся, спорим и
кричим друг на друга, пока Дед не выгоняет "ораторов" на кухню, чтобы не
мешали Бублику спать.
-- В хореографию первым прорвался Чепурин! -- настаивает Дима Рагозин.
-- Суходольский в это время еще лестничную клетку тушил.
-- Память у тебя дырявая, -- горячится Слава Нилин. -- Вася, подтверди,
ты же был наверху!
Вася, Василий Нестеров-младший, это я. И я не видел, кто первым
прорвался в хореографию, Чепурин или Суходольский. Более того, рассказывали,
что двери выломал Паша Говорухин. Я закрываю глаза и представляю себе
широченную спину человека, который со стволом в руках подбегает к двери,
вышибает ее плечом, и явственно слышу громовой голос: "Прошу без паники!"
Это любимое словечко Говорухина... А может, это было на другом этаже?
-- Паша? -- Рагозин морщит лоб. -- Ты точно помнишь?
Я признаюсь, что поклясться не могу, а кажется -- Ольгу это не
устраивает. Она записывает в свою тетрадку: "Хореографическая студия
Чепурин, Суходольский или Говорухин?" И тут же подбрасывает нам очередную
шараду:
-- А кто придумал -- поставить на козырек трехколенную лестницу? Ну, в
первые минуты?
-- Кто, кто... -- ворчит Нилин. -- Ангелы небесные...
-- Гулин, -- уверенно говорю я. -- Когда мы прибыли, с трехколенки уже
работали. Работали, Дима?
-- Ведьма ты рыжая, -- вздыхает Рагозин. -- Втявула нас в историю.
Поразительно, до чего все в нашем мире завязано! Человеческие дела и
судьбы переплетены, как паутина: один случайный поворот головы -- и паутина
разорвана, случайный шаг в сторону -- наоборот, узелок завязался покрепче.
Случайный -- в этом все дело. Судите сами: не закури полотер, не швырни он
спичку в груду тряпок, не окажись я в тот день дежурным по городу, не
отправь нас Кожухов в разведку на восьмой этаж -- и вряд ли состоялся бы тот
разговор, которым ошеломила нас Ольга. Впрочем, никаких "вряд ли" -- не
состоялся бы тот разговор наверняка. Но, поскольку указанная цепочка имела
место и Микулин остался жив-здоров, узелку суждено было завязаться.
Произошло это так. Придя с работы и застав всю нашу компанию в сборе,
Ольга потрепала по вихрам Бублика, который с преувеличенным отвращением
доедал манную кашу, и с какой-то особой интонацией в голосе сказала:
-- Вот хорошо, вы-то мне и нужны! Вопрос из кроссворда -- как звали
музу истории? Раз... два...
-- Клио? -- неуверенно спросил Нилин.
-- Молодец, -- похвалила Ольга. -- Согласны на несколько месяцев стать
служителями Клио? Предупреждаю, должности неоплачиваемые, зато работать
придется до седьмого пота.
-- Заманчиво, -- Рагозин изобразил на лице радость, -- люблю трудиться
на общественных началах. Народ требует разъяснений.
-- Чаю бы предложили, рыцари. -- Ольга села за стол, взяла бутерброд.
-- Напомню, Клио, любимая дочь Зевса, была мудрой женщиной. Она учила, что
чем дальше от нас событие, тем больше оно обрастает легендами и небылицами,
и что крупные последствия вызываются зачастую ничтожными причинами. Ну,
помните: "Не было гвоздя -- лошадь захромала, лошадь захромала -- командир
убит..." Ребятки, слушайте меня внимательно, потому что я волнуюсь и могу
сбиться... Даже не знаю, с чего начать...
-- Ты покушай, -- заботливо прогудел Дед, -- мы подождем.
-- Нет, сначала расскажу... Утром в музее подходит ко мне одна дама, из
тех, которые не знают ни одной строчки Пушкина, но зато напичканы сведениями
о его интимной жизни и поклонниках Натальи Николаевны. И спрашивает
доверительным полушепотом: "Говорят, вы пострадали на Большом Пожаре? -- Да.
-- Значит, вы тогда здесь были? -- Иначе мне трудно было бы пострадать. --
Руки, да? -- Да. -- Ах, ах, а это правда, что в тот жуткий день погибло
двести человек?" Кажется, она была разочарована, когда я по возможности
тактично ответила, что она...
-- ...разносчица сплетен? -- подсказал Нилин.
-- Я ответила чуточку мягче -- положение обязывало. Итак, считайте этот
короткий и маловыразительный диалог завязкой. Далее меня посетила
неожиданная мысль. Я вспомнила, как вчера Дед привел домой Бублика с
разбитым носом...
-- Поцарапанным, -- проворчал Бублик.
-- Поправка принимается, -- согласилась Ольга. -- Свидетелями драки
Бублика с Костей из третьего подъезда оказались три старушки, вот их
показания: одна утверждала, что зачинщиком был Бублик, вторая обвиняла
Костю, а третья заявила, что никакой драки не было, Бублик спустился во двор
уже с разбитым носом.
-- Поцарапанным, -- сердито уточнил Бублик.
-- Конечно, поцарапанным, -- спохватилась Ольга. -- Таким образом, если
даже о заурядной драке, которая случилась вчера, три свидетеля дают столь
противоречивые показания, то можно ли объективно разобраться в том, что
происходило много лет назад?
-- А документы? -- возразил Нилин. -- Мемуары?
Ольга покачала годовой.
-- Их пишут те же люди, с их пристрастиями и собственным взглядом на
вещи, зачастую довольно узким: взять хотя бы до крайности темную версию о
приглашении варягов на Русь. Даже воспетый Пушкиным Пимен -- и тот судил
царя Бориса на основе не слишком проверенных слухов; еще лучший пример --
Ричард III, которого Шекспир на века ославил, как чудовищного негодяя и
который, как полагает сегодняшняя наука, вовсе таковым не был.
-- Это горбатый король, которого Ульянов по телевизору играл? --
поинтересовался Дед.
-- Шекспир наделил его физическим недостатком для большей
выразительности, -- пояснила Ольга, -- Ричард III, судя по его прижизненному
портрету и воспоминаниям современников, был довольно приятным молодым
человеком и вовсе неплохим королем -- неудачливым, правда. Но все это от нас
довольно далеко. Досадно другое: то, что мы, очевидцы, своими ушами слышим
досужие вымыслы и пальцем о палец не ударяем, чтобы раз и навсегда
установить истину. В данном случае у нас перед Пименом одно огромное
преимущество: он, главным образом, слышал, а мы -- видели. Правда, и задача
перед нами куда более узкая.
-- В каком данном случае? -- не понял Рагозин, да и мы тоже.-- Какая
задача?
-- Минутку, дай собраться с мыслями... -- Ольга допила чай, пощелкала
пальцами. -- Новость слышали? У нас будет издаваться литературный альманах,
не такой толстый, как столичные журналы, но зато свой, доморощенный! Уже
готовят первый номер, главным редактором назначен наш Микулин. -- Ольга
прищурилась. -- Помнишь, Вася? Ты познакомился с ним при не совсем обычных
обстоятельствах.
Я кивнул. Обстоятельства и в самом деле были не из обычных: Микулин
порывался выпрыгнуть в окно, а мы с Лешей ему доказывали, что свободное
падение с восьмого этажа может вредно отразиться на здоровье: Леша облапил
Микулина и нежно прижимал его к груди, а я слегка хлестал его по щекам --
для снятия стресса, это медициной рекомендовано. Тогда, сразу после пожара,
Микулин сердечно меня благодарил и даже трижды облобызал, но потом при
встречах старался не узнавать: не очень-то приятно раскланиваться с
человеком, который пусть во спасение, но все-таки набил тебе морду.
-- К вечеру, ну буквально час назад Микулин зашел в музей, -- заметно
волнуясь, продолжила Ольга. -- Я думала, проконсультироваться, он работает
над исторической повестью, но оказалось совсем другое. Сначала он спросил,
как дела, я, между прочим, рассказала ему о глупых вопросах дамы, потом мы
стали беседовать на эту тему, вспоминали другие нелепые слухи и сплетни,
которые до сих пор, шесть лет спустя, распускают обыватели, и вдруг Микулин
сделал мне совершенно неожиданное предложение! Он сказал, что сегодня на
редколлегии... Словом, он предложил мне написать про Большой Пожар.
Не знаю, кто так первым его назвал, да это и не имеет значения. Один
человек сказал, другой повторил, третий подхватил -- и по городу пошло
гулять: Большой Пожар. А ведь горело только одно здание! Ну, не совсем
обычное здание, но все-таки одно-единственное. А запомнилось, и как!
Наверное, потому, что, хотя за свои четыре века повидал наш город всякого,
на памяти последних поколений более впечатляющего зрелища не оказалось. В
войну немецкие самолеты до нашего города не долетали, опустошительных
наводнений, землетрясений у нас не бывает, катастрофические пожары, когда
город выгорал дотла, случались в те далекие времена, когда был он еще
деревянным, а обычные, локальные пожары на горожан особого впечатления не
производили -- и видели те пожары немногие, и тушили их быстро. Другое дело
Большой Пожар, который как фейерверк в честь праздника виден был с любой
точки города. Потому и запомнился. Если в жизни каждого человека есть
какаято веха, от которой он ведет дальнейший отсчет времеви, то почему бы
такой вехе не быть и в жизни города? И у нас на улице запросто можно
услышать: "Это когда было, до Большого Пожара?" -- "Нет, месяца через
два..."
Конечно, в документах, на разборах и в описании мы указывали точный
адрес и официальное наименование здания -- Дворец искусств, но между собой,
вспоминая, так и говорили -- Большой Пожар. Вкипепо в память, в сердце. Уже
потом, когда в наш гарнизон прибывали для прохождения службы видавшие виды
ребята, они поначалу даже обижались: "Торфяные пожары по месяцу тушили, а у
вас один дом горел, за несколько часов справились -- подумаешь, пожар века!"
Но через месяцдругой ребята обживались, вникали в суть и честно
признавались" "Мы-то думали, всяк кулик свое болото хвалит... Ничего не
скажешь -- Большой Пожар!"
В нашей семье главный его знаток -- Бублик. Правда, в тот день ему еще
двух лет не исполнилось, но, во-первых, как говорит Дед, "лучше всего
человек запоминает своей шкурой", а к Бублику это относится в полной мере,
и, во-вторых, у него вообще потрясающая память. Живем мы неподалеку от УПО
*, дня не проходит, чтобы на чаек не заскочили приятели; чаек, бывает,
растягивается до позднего вечера, мы сидим, вспоминаем, спорим, и вдруг из
спальни доносится: "Дядя Коля не с шестнадцатого, а с четырнадцатого этажа
ту тетю спас!"
* УПО -- управление пожарной охраны.
И хотя Дед тут же бежит ругаться и плотно прикрывает двери, для Бублика
нет большего удовольствия, чем уличить нас в ошибке. А когда ему внушают,
что это нехорошо -- вмешиваться в разговор взрослых, -- он резонно
возражает: "А зачем вы говорите неправду?" Тут и сам Макаренко развел бы
руками...
Если Бублик в свои восемь лет слывет знатоком спасательных операций, то
о том, что происходило в самом здании до и в разгар боевых действий, лучше
многих других знает Ольга. Может, кое-кому из этих других довелось повидать
побольше ее, но видеть и знать -- разные вещи. Иной видел много, а знает
мало, а другому одной детали достаточно, чтобы уловить суть -- так ученые по
чудом сохранившейся кости восстанавливают облик доисторического животного
(из Ольгиного лексикона -- она заместитель директора краеведческого музея по
научной части).
Что же касается нас, то о Большом Пожаре мы тоже знаем не понаслышке.
Несколько слов о нас.
Дед (так отец приказал себя величать после "выхлопа на пенсию"), в миру
Василий Кузьмич Нестеров, прославился в пожарной охране сногсшибательной
карьерой: за тридцать семь лет беспорочной службы вырос от рядового
ствольщика до старшего сержанта. Это нашло свое отражение в одном
первоапрельском капустнике, где про Деда было сказано: "Главный недостаток
-- склонен к карьеризму". Лет пятнадцать Дед прослужил командиром отделения
газодымозащитников, а уж газодымозащитники, поверьте на слово, на пожаре в
гамаках не отдыхают.
Про меня, своего единственного сына, Дед любит говорить, что я "рожден
на каланче и воспитан в казарме". Словом, потомственный пожарный, который,
опять же по Деду, "семь лет набивал себе голову всякой требухой" -- имеется
в виду учеба в пожарно-техническом училище и в нашей Высшей школе. Последние
семь лет работаю в УПО оперативным дежурным по городу, звание -- майор.
Видывали на улицах красную "Волгу"? На ней мы, оперативная группа
пожаротушения, и выезжаем в город на проверки и пожары -- я, мой начальник
штаба капитан Рагозин, начальник тыла капитан Нилин и связной, сержант Леша
Рудаков.
С Димой и Славой мы одногодки (нам по тридцать два), вместе учились,
женихались, спасали друг друга от огня и начальства -- словом, друзья.
Объединяет нас и то, что "на заре туманной юности" все трое мы бурно
ухаживали за Ольгой, а досталась она другому, и то, что моя первая жена Ася,
которая родила Бублика и умерла при родах, Димина двоюродная сестра. Кстати,
Бублик -- это потому, что первые слова, с которыми мой Саша обратился к
миру, были "бу-бу-бу", "Эх, ты, Бублик", -- умилился Дед. Так и осталось.
Еще об одной кличке: нашу неразлучную троицу в УПО прозвали "пьедестал
почета". Не потому, что мы слишком часто на нем оказываемся -- наоборот,
полковник Кожухов и его зам Чепурин куда чаще нас ругают, чтоб не
зазнавались, -- а из-за нашей комплекции. Если я среднего роста и такого же
сложения, то Дима высокий, белый и гладкий, а Слава -- коротышка с круглым
лицом, нелепыми пшеничными усами и плечами боксератяжеловеса.
Как раз в наше дежурство -- а дежурим мы сутки, потом сменяемся -- и
случился Большой Пожар. Не забыть нам его! И потому, сколько сил стоило его
потушить, и еще потому, что у Бублика на спине рубцы от ожогов размером с
чайное блюдце, а у Ольги, как хирурги ни старались, заметные шрамы на руках.
Но если Бублик носит свое блюдце как боевое отличие (все мальчишки на пляже
завидуют!), то Ольга не любит, когда ее шрамы привлекают внимание, хотя они,
по мнению друзей, нисколько не мешают ей слыть красавицей. Дед, во всяком
случае, может нахамить, а то и накостылять по шее тому, кто усомнится, что
его любимая Леля -- не вторая красавица города (первое место, как признает
даже Дед, правда, без особой охоты, остается за Дашей Метельской, с которой
вы еще познакомитесь). Что же касается меня, то в связи с возможным
обвинением в субъективности (мы с Ольгой поженились около шести лет назад),
я своего мнения высказывать не стану.
Дед искоса следил за Бубликом, который с безразличным видом поглаживал
будильник, пытаясь улучить момент и перевести стрелку назад -- фокус,
который он не раз с успехом проделывал. Встретившись глазами с Дедом, Бублик
отдернул руку и тоскливо вздохнул: уж он-то знал, что у привыкшего за долгую
жизнь к расписаниям, предписаниям и строгому режиму Деда каменное сердце. С
минуту Бублик негодовал, взывал к лучшим чувствам, но в конце концов,
согнувшись в три погибели и по-стариковски шаркая тапочками, в сопровождении
Деда поплелся в спальню.
-- Написать про Большой Пожар? -- удивленно переспросил Дима. --
Подумаешь, бином Ньютона, как говорил Коровьев. Возьми в нашем архиве
описание и перепиши своими словами.
-- Читала я ваши описания, -- отмахнулась Ольга, -- они дают такое же
представление о пожаре, как газетная рецензия о классическом балете. На Колю
Клевцова из Москвы приезжали посмотреть, руками потрогать, его цепочка
штурмовых лестниц даже в учебник попала, а в описании о нем, точно помню,
две строчки! Да и о Гулине и Лаврове не больше, а ваши фамилии просто
перечислены, хорошо еще, что не в разделе "недостатки и просчеты".
Обыкновеннейший и скучнейший протокол -- ваши описания.
-- Мы их, Оленька, не для истории пишем, а для начальства, -- возразил
Рагозин. -- Дабы оно знало, что мы работаем, а не в шахматы играем.
-- По-моему, в дежурства по ночам вы только этим и занимаетесь, --
неодобрительно заметила Ольга. -- Лучше бы классику читали, не таким
суконным языком пивали бы свои бумаги. Чуть не каждый день экстремальные
ситуации, а читаешь, как вы о них пишете в своих рапортах, и плечами
пожимаешь. Не описания мне нужны, а живые свидетельства, воспоминания
участников, очевидцев.
-- Зачем? -- удивился Нилин. -- Ну, был пожар, ну, потушили, чего еще?
-- В самом деле, -- поддержал Рагозин, -- зачем? Кому интересно читать
про рукава и гидранты?
-- Слепцы, -- сердито сказала Ольга, -- тушилы песчастные! Вы
когда-нибудь задумывались над тем, что о вашей работе никто ничего не знает?
О моряках романы пишут, космонавтов прославляют, летчиков и полярников на
руках носят, а про вас -- что? Эстрада над вами хихикает, даже Аркадий
Райкин, в кино из вас делают посмешище -- усатый дядя спит, а вокруг него
все горит, анекдоты сочиняют, сплетни разносят... Замкнулись в своем кругу,
ничего, кроме пожаров, пожаров, пожаров... -- Ольга вскинула голову. --
Знаете, что говорили про Деда? Что художник Зубов погиб из-за его трусости.
Это наш Дед -- трус! А о тебе, Вася, я сама слышала, что ты вместо того,
чтобы спасать людей из скульптурной мастерской, полпожара просидел с Лешей в
буфете и бесплатно дул пиво! Каково? Молва! А когда припрешь болтуна к
стене, откуда взял, так божится, что слышал, "слухи такие ходят, а дыма без
огня не бывает" -- гнуснейшая поговорка в устах доносчика и клеветника!
Ольга отдышалась.
-- Но все это частности, ерунда. Куда хуже другое: до сих пор гуляет
мнение -- никем не опровергаемое, вот в чем вся горечь! -- что на Большой
Пожар приехали поздно, тушили из рук вон плохо, с оглядкой, берегли себя и в
огонь не шли, на мольбы о спасении не отзывались...
-- Плевать, -- со злостью сказал Дима Рагозин. -- Мы к этому привыкли.
-- А мне не плевать! -- горячо возразила Ольга. -- К чему вы привыкли?
Что "пожарные, как всегда, проспали"? Что "приехали, как всегда, к концу
пожара"?
-- Леля, -- выходя из спальни, с упреком произнес Дед. -- Ребенку спать
не даете, ораторы.
-- За вас обидно, -- остывая, тихо проговорила Ольга. -- Какие-то вы...
беспомощные... Дымом насквозь пропахли, кого ни возьми -- обожженный, битый,
а постоять за себя... Дима, чем ты отмечен за Большой Пожар?
-- Пятьдесят рублей и замечание. -- Рагозин повеселел. -- За грубый
ответ старшему по званию. А вот Вася и Слава -- орлы, из такого дыма без
выговора выйти -- в сорочке надо родиться!
-- А я сто целковых, -- не без удовольствия припомнил Дед. -- Отродясь
таких наградных не получал.
-- По двенадцать с полтиной за душу, -- подсчитал в уме Слава. -- Ты
ведь восьмерых вынес, Дед?
-- Вася, включай, -- спохватился Дима. -- Через пять минут футбол
начинается, не прозевать бы.
Под полным немого укора взглядом Ольги все притихли.
-- Не могу понять, неужели у вас нет хоть капельки честолюбия? --
спросила она. -- Неужели вы... ну пусть не вслух, а про себя, не мечтаете о
том, чтобы о вас, о ваших товарищах узнали? Я-то думала, вы обрадуетесь,
поддержите... Позвонить Микулину и сказать, что я отказываюсь?
-- Ты, Леля, не обижайся, -- примирительно сказал Дед. -- У нас так:
если за пожар не намылили шею, и на том спасибо. Мы только тогда, когда
пламя, заметные, и то для начальства, а потушим -- от чужих глаз домой
поскорее, копоть отмывать. Некрасивые мы на виду. А звонить Микулину не
надо, раз уж ты так настроилась, пиши, что вспомним -- расскажем.
Мы переглянулись.
-- Дед, как всегда, железно прав, -- сказал Дима. -- Благословляем
Ольгу, ребята?
Ольга впервые за вечер улыбнулась, подошла к письменному столу и
достала из ящика толстую тетрадь.
-- С чего начнем? -- спросила она. -- Давайте с Кожухова и 01.
Так была затверждена эта идея -- написать про Большой Пожар.
ПОЛКОВНИК КОЖУХОВ -- ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД
Морякам снятся шторма, полярникам -- льды и снега, пожарным -- дым и
огонь.
Кожухову, хотя по годам своим войны он не видел, чаще всего снились
разрывы снарядов.
Много всего пережил он за двадцать с лишним лет службы, но один пожар
был самый страшный -- горели склады боеприпасов на полигоне, километрах в
шестидесяти от города. Когда Кожухов приехал туда, он мгновенно понял, что
не знает, как тушить этот пожар: с раздирающим небо грохотом рвались
снаряды, гранаты и мины, по всему полигону со свистом разлетались осколки.
Автоцистерна и автонасос, закрепленные за полигоном, уже пытались добраться
до очага пожара, но были опрокинуты, изувечены воздушной волной; повторять
их маневр было бы безумием.
А огонь подбирался к главному складу, пожар следовало остановить во что
бы то ни стало.
Кожухов стоял, смотрел на огонь и думал, разрешив себе тем самым
непозволительную роскошь.
Выход был один -- пойти на смертельный риск.
-- Я с тобой, -- сказал старый генерал, начальник полигона. -- Забудь
про мои погоны, рядовым.
Кожухов многое слышал о генерале, верил, что тот говорит искренне, но
для задуманного нужны были профессионалы -- лучшие из лучших. Из шагнувших
вперед добровольцев он выбрал троих, все взяли ручные стволы и поползли
по-пластунски: впереди Кожухов, за ним Нестеров-старший, лейтенант Гулин и
сержант Лавров. Метр за метром, всем телом вжимаясь в колею, они ползли,
думая только об одном: как можно ближе подобраться к очагу.
Первым выбыл из строя Гулин -- осколок врезался ему в предплечье, и
Кожухов отправил лейтенанта назад, другой осколок попал Кожухову по каске и,
скользнув, чудом ее не пробил; третий, к счастью, небольшой и на излете,
распорол сапог Лаврову.
И тогда Кожухов, с горечью осознав, что дальше двигаться вперед
бессмысленно, приказал отступить.
Они вернулись. Кожухов увидел полные отчаяния глаза генерала, и ему
вдруг явилась чрезвычайно дерзкая мысль. Даже кровь вскипела от неожиданной
этой мысли.
В стороне стоял тяжелый танк. А что, если снять с пожарной машины
мощный лафетный ствол -- тридцать литров воды в секунду, водяная пушка! -- и
приспособить, привязать его к танковому орудию?
-- Шанс, -- подумав, подтвердил Нестеров, который всю войну провел
механиком-водителем тридцатьчетверки. -- Шанс! -- убежденно повторил он.
Так и сделали. Привязали капроновой веревкой лафетный ствол рядом с
орудием, нарастили рукава, Нестеров сел за рычаги, Кожухов и Лавров
скорчились за башней, чтобы держать рукав -- и тяжелый танк пошел в атаку на
огонь!
По броне лупили осколки, но их Кожухов теперь не боялся -- лишь бы
ходовую часть не повредило, а когда крупным осколком гусеницу все-таки
заклинило и танк развернуло, очаг пожара был уже в сфере действия лафетного
ствола и за несколько минут огонь был потушен...
-- Сынки, -- сказал тогда генерал, и на глазах у него появились слезы,
-- родные...
-- Опять синяков наставил, -- жаловалась наутро Люба. -- Хоть бы во сне
пожары не тушил!
-- Постараюсь, -- пообещал Кожухов, -- мне и наяву их хватает. Юра
звонил?
-- Завтра с Ветой в театр идут. Ты бы, Миша, не так с ним строго, а то
бросил сына в омут...
-- Выкарабкается, -- уверенно оказал Кожухов. -- Ну, завтракать.
Он позвонил в УПО, узнал, что ночь прошла относительно спокойно,
позавтракал и привычно поцеловал на прощанье жену.
-- Мне сегодня как-то тревожно, -- призналась она. -- Береги себя.
-- Любаша, -- улыбнулся Кожухов, -- самое опасное место -- это постель.
Чаще всего где люди умирают? В постели!
Город стремительно расползался, окрестные деревни исчезали, оставляя
древние свои названия микрорайонам, и центр, жить в котором считалось
когда-то удобным и престижным, терял понемногу былую привлекательность.
суетливо, шумно, загазованно -- окон не открыть. В прошлом двух-трехэтажный,
центр вырос, как растут нынешние акселераты: дома в пятнадцать-семнадцать
этажей, умилявшие некогда горожан и считавшиеся достопримечательностями,
возвышались теперь повсюду, и потоки людей, какие раньше видели разве что в
праздники, заполняли улицы в любое время дня. И потому стало возможным то,
что лишь одно поколение назад считалось невероятным и даже фантастичным:
старые горожане охотно меняли центр на свежий воздух окраин, с их
лесопарками, пляжами и отдельными квартирами со всеми удобствами.
Так бы и оделся весь древний центр в стекло и бетон, если бы городские
власти не спохватились: несколько улиц объявили заповедными, и уцелевшие
старинные особнячки, доходные дома, купеческие конторы, церквушки остались в
первозданном виде. На некоторых домах теперь виднелись мемориальные доски,
сообщавшие прохожему об известных людях, здесь проживавших, и о событиях,
здесь происходивших, и, гуляя по этим счастливо уцелевшим улочкам, горожанин
как бы окунался в прошлое, представляя, что эти дома видели его отец, дед и
прадед.
К одному из таких особняков и направлялся Кожухов. Жил он в двадцати
минутах ходьбы от УПО -- предмет зависти многих товарищей, добиравшихся до
работы на электричках, троллейбусах и автобусах; если обстоятельства того не
требовали, машину не вызывал -- потому что вообще любил прогуливаться, и,
главным образом, потому, что это время принадлежало не работе, а ему лично.
В "Волге" же с ее радиостанцией -- даже в гости едешь, а вроде бы на работе,
в любой момент могут вызвать. Впрочем, "Волга" на всякий пожарный случай
ждала его на полпути до УПО -- мало ли что...
Перейдя широкую магистраль, за которой начинались заповедные улочки, он
неприязненно посматривал на высотные дома, то здесь, то там устремившие в
небо железобетонные этажи, и привычно думал о том, что лучше бы люди
ограничивали свою фантазию. Как только население города перевалило за
миллион, началось повальное увлечение высотками. Конечно, они современны,
экономичны и на чей-то вкус даже красивы, но... Вот, скажем, красавец НИИ на
девятнадцать этажей -- кошмарный сон пожарного! Лучше бы вместо этого
красавца построили комплекс из малоэтажных корпусов, а если с местом, с
землей плохо -- постройте там, где хорошо. Так нет, все ведомства льнут
поближе к центру, и каждое проектирует для себя пирамиду, чтобы перещеголять
соседа. Или Дворец искусств, куда со всего города переселились студии,
ансамбли, выставки, организации -- зачем был нужен этот бетонный монстр? Лет
десять назад, когда бывший начальник УПО Савицкий отказывался подписывать
проект, главный архитектор на него кричал: "Вы -- враг технического
прогресса, вы тащитесь в карете прошлого! Вы -- главный тормоз на пути
развития города!"
Не будь наших тормозов, далеко бы вы уехали со своим прогрессом...
Ветер подутих, морозный воздух бодрил, приятно пощипывал лицо, и
Кожухов шел улыбаясь. Начались любимые его переулки и улочки, не
по-современному узкие, немноголюдные, прибранные. Вот старенькая школа, где
почти четверть века назад на выпускном вечере они с Галей дали друг другу
нерушимую клятву -- на всю жизнь, а вот здесь жил Витька Гусаров, за
которого осенью того же года Галка вышла замуж -- после того, как узнала,
что Кожухов поступил в пожарно-техничеекое училище. Тогда так еще не
говорили, это теперь у всех на языке -- не престижно...
Кожухов нахмурился: это модное словечко он терпеть не мог, и не столько
само словечко, сколько то, что оно реально и прочно вросло в быт. Престижные
институты, знакомства, профессии, одежда... Какой-то массовый гипноз!
Престижным, по глубокому убеждению Кожухова, было только одно: чего человек
в самом деле стоит, а не его положение, связи и вещи. Рано или поздно поймет
это и Юра, хотя пока уж слишком болезненно реагирует на ухмылки
обывателей... Конечно, нелегко начинающему начальнику караула, на его долю
выпадает больше шишек, чем пышек, но в конце концов разберется сынок,
поможем... "Бросил сына в омут",-- припомнил Кожухов слова жены. Будто мой
Юра согласился бы после училища перебирать бумаги, носить их из кабинета в
кабинет и протирать штаны за письменным столом! Омут -- он и есть самая
лучшая школа, только через него и происходит естественный отбор. Жестокая,
но необходимая штука -- омут, женщине это понять трудно, даже такой
преданной и умной, как Люба.
Люба, с нежностью подумал Кожухов, мой защищенный тыл... мой нештатный
советник, самый доверенный на свете, самый близкий друг. Это очень большая
удача в жизни -- иметь защищенный тыл...
Кожухов зашел в кондитерский магазин и купил плитку шоколада -- у Нины
Ивановны день рождения. Вот престижная эта должность -- старший диспетчер
ЦППС, Центрального пункта пожарной связи? По обывательским представлениям --
не очень, на троечку, а для нас Нина Ивановна -- живая летопись пожарной
охраны, ее гордость. Сказать, что она знает город, это ничего не сказать:
она, сидя за пультом, мысленно видит не только каждую улицу -- каждый дом на
этой улице, и ближайшую дорогу к нему подскажет, и с какой стороны лучше
подъехать. Будто телевизор перед ней. Жаль, все чаще болеет Нина Ивановна,
все труднее дается ей двенадцатичасовая смена -- слишком велико нервное
напряжение. Даже молодые офицеры, проходившие у Нины Ивановны стажировку, а
ныне сами севшие за пульт, откровенно признаются, что на пожаре им было куда
легче: за смену здесь так умаешься, что хоть рубашку выжимай, голова
распухает, ноги ватные...
Узнав, что в приемной его дожидается корреспондент из газеты, Кожухов,
минуя кабинет, прошел к оперативникам, в штаб пожаротушения. К
корреспондентам он относился с прохладцей -- не потому, что недостаточно
ценил силу прессы, а потому, что давным-давно не встречал публикаций
проблемных, ставящих действительно важные для пожарной охраны вопросы. На
газету работали и отличные журналисты, но они предпочитали писать либо
экономические обозрения, либо о сельском хозяйстве, либо об искусстве; в УПО
же корреспонденты приходили обычно для того, чтобы взять предновогоднее
интервью об опасностях, связанных с елками (интервью на тему "Спасайся кто
может!" -- шутили в УПО), о противопожарных мероприятиях в жаркое лето, о
спичках, которые следует прятать от детей, и прочее. Все это, безусловно,
полезно и даже необходимо, но куда нужнее познакомить общественность с
действительно важными проблемами. В местной же газете, хотя в городе
дислоцировался один из наиболее мощных в стране гарнизонов и Кожухов вправе
был рассчитывать на доброжелательную поддержку прессы, за весь прошлый год,
к примеру, пожарным посвятили три заметки: одну хвалебную и с фотографиями
-- к 8 Марта (девочки из 01 за работой) и две критические -- о недостаточно
быстром тушении мусора на свалках...
Из комнаты дежурных доносился смех. Здесь состыковались обе смены,
отдежурившая и новая, и все подавали советы старшему лейтенанту Тарасенко,
который, повернувшись к насмешникам спиной, ворковал в телефонную трубку: "А
как Настенькина головка? А горлышко, а носик?" Тарасенко весь извелся, так
как Настенька, на которой он месяц назад женился, несколько раз подряд
чихнула в трубку.
-- Я знаю одного профессора, -- сочувственно говорил Рагозин, -- он
специалист по горлышку и носику. Он ухогорлоносик.
-- Бери, Петро, больничный по уходу за Настенькой, -- советовал
дежурный по городу Суходольский. -- Или полковнику доложи, что у Настеньки
тридцать шесть и девять с половиной, нужно спасать человека, полковник
поймет!
Тарасенко вздыхал. Он даже трехдневный свадебный отпуск не отгулял --
отозвали в связи с обстановкой, да еще потом раз пять подменял заболевших,
да еще сутками за себя дежурил, так что от медового месяца остались одни
лохмотья.
-- Товарищи офицеры! Товарищ полковник, за истекшие сутки происшествий
в дежурных караулах не случилось. На вызовы выезжали...
-- Спасибо, понял, дадите сводку.
-- Есть, товарищ полковник!
-- Накурили... -- проворчал Кожухов. -- Дымом от вас несет, как... от
пожарных. Открыть форточку, проветрить! Суходольский, где справка о
травматизме с начала года?
-- Не успел, товарищ полковник.
-- В шахматы играл?
-- Никак нет, с нуля до часу тридцати выселенный дом тушили, а потом по
вашему приказанию готовил рапорт о боевой готовности по 3-й и 7-й частям.
-- Закончил?
-- Никак нет, това...
-- Не уйдешь домой, пока не положишь рапорт мне на стол. Нестеров,
заберешь у Суходольского материалы и подготовишь справку о травматизме. Чего
вздыхаешь?
-- Фильм о милиции вчера смотрел, товарищ полковник. Там оперативную
группу показывали, вроде нашей, только они не справки пишут, а кофе пьют,
журналы читают и ждут вызова.
-- Завидно?
-- Еще как, товарищ полковник! Они на задание едут свеженькие, как
огурчики с грядки, а мы -- очумевшие от справок. Жена Рагозина жалуется, что
он даже во сне кричит: "Гидранты, гидранты, гидранты!"
-- Не по чину смел, Нестеров! Давно замечаний по службе не получал?
-- Уже целую неделю, товарищ полковник!
Улыбаясь, Кожухов вышел. Оперативных дежурных он любил, это была его
гвардия -- отборные из отборных, как в милицейской группе захвата. Вместе со
своим замом подполковником Чепуриным он годами следил за молодыми офицерами
гарнизона, прокатывал их на всех режимах и лучших переводил в штаб
пожаротушения.
А Нестеров-младший прав, писанины действительно слишком много, и не
уменьшается она, как к тому призывают со всех трибун, а с каждым годом
растет. Бесчисленные справки, докладные, отчеты... Отовсюду требуют, каждая
бумага порождает две новых, на них отвлекаются лучшие мозги, и растет
бумажное цунами, нахлестывает, и никто не знает, как его остановить...
Корреспондент оказался бойким молодым человеком, недавно со
студенческой скамьи; он честно признался, что пожарная охрана -- пробел в
его познаниях об окружающем мире, и он пришел для того, чтобы этот пробел
ликвидировать.
-- Боюсь, что десяти минут, которые я могу вам уделить, будет
недостаточно, -- сказал Кожухов. -- Я изучаю пожарную охрану уже двадцать
три года, но очень многое для меня остается неясным. Например, сколько я
себя помню, мы всегда обсуждали и продолжаем обсуждать два вопроса: какой
должна быть боевая одежда и какой должна быть каска... Кстати, эти вопросы
отнюдь не решены. Или другое: мы до сих пор не понимаем природу огня.
-- Но ведь это элементарно, -- удивился корреспондент и тут же
спохватился: -- Вы, конечно, шутите? Вы, как говорится, главный враг огня...
-- Неточно говорится, -- перебил Кожухов. -- Я враг "неконтролируемого
горения вне специального очага", то есть пожара. А за огонь как таковой я от
всей души благодарю Прометея, хотя и сознаю, что он подарил человеку
чрезвычайно опасную игрушку.
-- Игрушку -- не то слово, -- возразил корреспондент.
-- Зато опасную -- то самое.
-- Значит, пожарные не очень уважают Прометея?
Кожухов сдержал улыбку. Явно университетская выучка, утонченный подход,
"разговор с интеллигентным собеседником".
-- Так что же вас все-таки интересует, суть дела или отношение пожарных
к греческой мифологии?
-- В первую очередь суть дела, -- быстро согласился корреспондент. -- А
уж потом все остальное.
-- Тогда займитесь пожарами, которые мы больше всего любим.
-- Любите? Это, конечно, из области юмора?
-- Нисколько. Мы любим пожары предотвращенные. Их никто не увидит, за
то, что их не было, нас никто не похвалит, но именно пожарами
предотвращенными мы больше всего гордимся. Хотите ими заняться?
-- С удовольствием, -- без всякого энтузиазма сказал корреспондент,
явно ожидавший чего-то другого. -- А с чего начать?
-- Ну, хотя бы с того, что летом прошлого года мы на сутки остановили
работу на двусторонней эстакаде, где производился слив горючего. Из-за
всякого рода утечек площадка пропиталась мазутом, достаточно было нескольких
искр или удара молнии, чтобы начался пожар. Вот вам и производственный фон
для статьи. Можете начать с Прометея, а закончить более прозаическим
сообщением о двух выговорах, начальнику эстакады и мне... Что, не
вдохновляет? Жаль, профилактическая работа для нас не менее важна, чем
боевые действия по тушению пожаров. Ну, разве не интересная тема?
-- Безусловно, -- обескураженно согласился корреспондент. -- Я только
боюсь, что завотделом... что материал недостаточно читабельный... Хотелось
бы...
-- Иными словами, работа Госпожнадзора вас не волнует, -- констатировал
Кожухов. -- Понимаю, хотите сенсаций.. С ними у нас туговато, работа наша
скучная, для здоровья вредная... Можете так и записать, что скучная и
вредная из-за постоянных стрессов: либо мы не идем в ногу с городом, ставим
палки в колеса техническому прогрессу, за что нас критикуют на всех уровнях;
либо мы тушим, получаем травмы, ожоги -- опять стресс; либо после какой-либо
неудачи -- а каждый пожар, даже хорошо потушенный, для города неудача -- нас
награждают взысканиями, снимают с работы -- тоже не праздник для нервной
системы... Не читабельно?
Кожухов взглянул на унылое лице корреспондента, на его блокнот, в
котором не было записано и десятка слов, и с неожиданным оптимизмом
предложил:
-- Вот что наверняка будет читабельно, напишите о Прометее! Все-таки он
был единственным обитателем Олимпа, который не поучал, не наказывал людей за
их вольные и невольные грехи, а бескорыстно и искренне любил все
человечество, всех вместе и каждого в отдельности. Остальные боги только и
делали, что пугали людей и доказывали им свое превосходство. К тому же
Прометей претерпел за людей муки, несравнимые даже с муками Христа -- ведь
орел миллион лет терзал его печень. Нужно только проверить и уточнить эту
цифру -- миллион, я допускаю, что первый биограф Прометея ее завысил.
-- Экстравагантная, но любопытная трактовка, -- оживился корреспондент.
-- Эссе о Прометее!
-- Обязательно расскажите, -- добавил Кожухов, -- о Герострате и о
княгине Ольге, которая первой на Руси пустила "красного петуха". Помните,
она сожгла город древлян, те непочтительно обошлись с ее мужем, князем
Игорем, разорвав его на части. Подробности у Соловьева, в его
фундаментальном труде. Ну, желаю удачи.
-- Огромное вам спасибо, -- с чувством сказал корреспондент.
Больше Кожухов никогда его не встречал.
Уходя на пенсию, полковник Савицкий, прослуживший начальником УПО
больше четверти века, имел долгую и доверительную беседу со своим
преемником.
-- До сих пор твоя жизнь была относительно простой, -- говорил он
Кожухову, -- ты отвечал только за боевую готовность гарнизона и за
ликвидацию пожаров. школу ты прошел хорошую, тушить научился по первому
классу. Но отныне работа твоя становится неизмеримо сложнее. Если до сих пор
жизнь требовала от тебя быстрых и прямолинейных решений, умения повести за
собой людей, то теперь ты должен стать гибким, настороженным, умеющим пойти
на компромисс дипломатом, ибо пост начальника УПО -- дипломатический! В
огонь тебе больше лезть не надо, разве что возникнут чрезвычайные
обстоятельства: тебе и без огня будет жарко, увидишь, Миша. Отныне моей
спины перед тобой больше нет: не мне, а тебе будет звонить из Москвы высокое
начальство, не меня, а тебя будут выводить на ковер, где придется стоять по
стойке "смирно", и если ты из хорошего солдата не превратишься хотя бы в
среднего дипломата, долго на этом посту не удержишься. Ни перед кем не
склоняй головы, но помни, что имеется такая штука -- субординация; требуй,
но умей и просить, будь твердым и последовательным в решениях, но научись
вовремя ослаблять железную хватку. Ты очень скоро поймешь, что куда труднее
найти общий язык с теми, от кого ты зависишь, чем потушить пожар; что минута
разговора с высоким начальством выматывает куда больше, чем час работы в
задымленном подвале... Короче, садись в мое кресло, но помни, что с
сегодняшнего дня ты не только и не столько главный тушила города, сколько
начинающий изучать правила игры дипломат.
С того разговора прошло несколько лет, но Кожухов часто его вспоминал;
первые месяцы он то и дело навещал своего учителя, советовался с ним и
благодарил за науку, а когда Савицкого не стало, понемногу, учась на
собственных ошибках, овладевал высоким искусством руководства таким сложным
механизмом, как пожарная охрана огромного промышленного центра.
Во главе ключевого отдела службы и подготовки Кожухов поставил
подполковника Головина, которому верил, как самому себе; штаб пожаротушения
возглавил тоже старый товарищ, подполковник Чепурин. Часто Кожухов завидовал
тому, что не он, а другие занимаются боевыми действиями, скучал по ним и при
первой же возможности старался "понюхать дыма". Но таких возможностей было
немного -- львиную долю рабочего времени он звонил и отвечал на звонки,
писал бумаги с просьбами, требованиями и объяснениями, заседал в различных
комиссиях, защищал своих людей от нападок, поощрял и наказывал, выбивал
фонды, квартиры, штаты -- словом, делая все то, к чему готовил его Савицкий.
Теперь он выезжал лишь на те пожары, которым объявлялись номера три и
выше; памятуя уроки учителя, сдерживал себя и не лез в огонь, когда видел,
что справятся без него; научился не обижать подчиненных недоверием и
принимал на себя обязанности РТП *, только когда требовала чрезвычайная
обстановка.
* РТП -- руководитель тушения пожара.
Телефоны, прямые и через дежурного, звонили непрерывно.
Вчера, окончательно потеряв терпение, Кожухов вынес постановление о
приостановке работы главного конвейера на заводе строительных и дорожных
машин. Детали прямо у конвейера промывали бензином, мало того, бензин
приносили на сборку в открытых емкостях. Это было вопиющим нарушением всех
правил, но "пока гром не грянет, мужик не перекрестится", администрация
игнорировала отчаянные призывы инспекторов Госпожнадзора.
Столь ответственного решения Кожухов еще не принимал -- завод с его
десятитысячным коллективом работал на всю страну!
Звонки начались с утра и не прекращались целый день. Главному инженеру
и директору Кожухов отказал наотрез; столь же решительно отказал и
начальнику главка, которому подчинялся завод, потом заместителю министра,
который пригрозил серьезными неприятностями... "Не отступай, пусть получат
хороший урок, -- поддержал из Москвы генерал, начальник ГУПО *, и пошутил:
-- В случае чего прикрою своим телом!"
* ГУПО -- Главное управление пожарной охраны МВД СССР.
К вечеру Кожухову позвонил Ермаков, начальник областного управления
внутренних дел, которому подчинялась пожарная охрана.
-- Ты давно в парной не был? -- как всегда, издали начал он.
-- Давно, товарищ генерал, предпочитаю душ.
-- Ну, тогда готовься к хорошей бане, на 17.30 нас вызывает первый
секретарь обкома. Все понял? С огнем играешь, полковник!
-- Что вы, товарищ генерал, к огню я отношусь с огромным уважением.
-- Говорил же я тебе, чтоб не рубил сплеча, -- упрекнул Ермаков. -- Это
тебе, брат, не прачечную или столовую закрыть -- заводище!
-- Вы же знаете причину, товарищ генерал.
-- Ну, ну, давай, бей на логику, -- проворчал Ермаков. -- Учти, в том
кабинете логика будет совсем другая!
-- А какую вы будете поддерживать? -- забросил удочку Кожухов.
-- Ту, от которой тебе жарко будет!
Кожухов вздохнул: он и сам знал, в тот кабинет приглашают не для того,
чтобы говорить комплименты.
-- Привели возмутителя спокойствия? -- без улыбки спросил первый
секретарь, когда Ермаков, а за ним Кожухов вошли в кабинет. И, предложив
сесть, сразу перешел к делу. -- Докладывайте, товарищ Кожухов.
Хозяин кабинета взглянул на часы, и Кожухов, понимая, что в его
распоряжении считанные минуты, коротко изложил причины своего решения.
-- Ваша позиция ясна, -- сказал первый секретарь. -- Все понимаю,
спасибо за службу, но давайте думать, как исправлять ситуацию. А она такая:
завод срывает государственный план, рабочие простаивают, создается
нездоровая обстановка. Излагайте ваши предложения по немедленному -- я
настаиваю на этом слове -- возобновлению работы конвейера.
-- От любой ничтожной искры там может возникнуть серьезный пожар, --
твердо сказал Кожухов. -- Пусть промывают детали в специально для этого
приспособленном помещении.
-- Кожухов прав, Сергей Петрович, -- неожиданно включился Ермаков. --
Пожарные народ упрямый, они по своему уставу живут.
-- Вы что, единым фронтом? -- укоризненно произнес первый секретарь. --
Я-то надеялся, Григорий Нилыч, что вы будете меня поддерживать. Я только что
с завода, директор заверил, что помещение будет готово через три дня. Не
говорите мне, что можно и чего нельзя сделать по правилам, нам с вами надо
мыслить шире. В войну мы работали и под бомбежкой, да и полигон вы, товарищ
Кожухов, тушили не по правилам.
-- Три дня -- реальный срок? -- спросил Кожухов.
-- Вот она, школа Савицкого, -- усмехнулся первый секретарь. -- Сколько
раз оп припирал меня к стене, когда я директорствовал на химкомбинате!..
Уверен, что срок реальный, директор отлично знает, что его ждет, если введет
нас в заблуждение.
-- Хорошо, Сергей Петрович, -- уловив выразительный взгляд Ермакова,
сказал Кожухов, -- пожарной охране будет дано распоряжение об усиленных
дежурствах на главном конвейере. Но если через трое суток...
-- Принимаю к сведению, беру на контроль, -- кивнул первый секретарь,
нажимая кнопку. -- Соедините с директором машиностроительного. Спасибо,
товарищи, вы свободны.
Хотя в морозные дни кривая пожаров по статистике возрастает главным
образом из-за массового использования обогревательных приборов, вызовов
сегодня было немного, по пустякам, и Кожухов начал проникаться мыслью, что
день пройдет благополучно. Свое отступление в истории с конвейером он
неудачей для себя не считал, наоборот: весь город уже знает, что Кожухов
умеет не только предупреждать, и другие нарушители сто раз подумают, прежде
чем отмахнуться от предписаний Госпожнадзора, не каждый может пробиться к
первому секретарю и завоевать его поддержку. А таких нарушителей на заметке
у Кожухова было несколько -- и на железной дороге, и в промышленности, и в
сфере обслуживания, и в науке. Особое беспокойство вызывали высотки: скажем,
в здании Научно-исследовательского института нефтехимии пути эвакуации по
проекту были рассчитаны на тысячу триста человек, а за пять-шесть лет там
нагородили боксов, раздули штаты... Кому можно позавидовать, так это
морякам: капитан ни при каких условиях не возьмет на борт человека, которого
не может обеспечить спасательными средствами. В Дворце искусств без
согласования с пожарными начали реконструкцию лестничных клеток и маршей, не
говоря уже о других многочисленных нарушениях; то же самое происходит и в
пятнадцатиэтажной пирамиде НИИ водного транспорта...
Хватит либеральничать, решил Кожухов и вспомнил Савицкого: "Пожарный,
который не наживает себе врагов, -- халтурщик!" На Савицкого жаловались во
все инстанции, его проклинали, в глаза и за глаза обзывали перестраховщиком,
а умер -- хоронил весь город: вспомнили, что за многие годы не было у
"перестраховщика" ни одного крупного пожара...
По дороге из обкома Кожухов, как всегда без предупреждений, заехал в
две части, проверил по секундомеру готовность к выезду и установку
автолестниц, придирчиво смотрел КИПы *, за одно похвалил, за другое разнес и
сообщил в радиоцентр, что направляется в УПО. Проезжая мимо 6-й части, где
сегодня дежурил Юрий, еле удержался от желания его проведать: Юрий очень
обижался, когда отец распекал его при всех, словно подчер
* КИП -- кислородный изолирующий противогаз.
кивая, что никаких поблажек сыну давать не собирается. Кожухов
усмехнулся: когда отец и сын работают на заводе, это называется "династия",
а в пожарной охране -- семейственность, такие разговоры до него уже
доходили. Хороша семейственность, если Юрий приходит домой прокопченный и
неделями лечится от травм...
Было всего шесть вечера, а на улицах зажигались фонари. Февраль стоял
холодный, вьюжный; впрочем, зиму Кожухов вообще не любил -- и за ту самую
кривую, и за то, что относительно хорошо снег убирался только на главных
магистралях; на других улицах и в переулках он лежал сугробами, и пожарным
трудно бывало не только развернуться в боевой порядок, но и просто проехать;
на случай снежной зимы приходилось разрабатывать специальные маршруты с
учетом пропускной способности улиц -- самый короткий путь не всегда
оптимальный... Дефицитнейшая стала профессия -- дворник, нынче куда легче
найти высококвалифицированных инженеров, чем добросовестных дворников. Было
время, когда милиция нещадно их штрафовала вот за такие сугробы, а нынче
попробуй оштрафуй -- тут же лопата в сторону и на стол заявление "по
собственному желанию". Вот платили бы вечно безденежным студентам по трешке
в руки -- и никаких проблем, убирали б весь снег за милую душу; так нет, не
имеют исполкомы такого права, безлюдный фонд и прочее. А почему бы не дать
им такое право? Увидят дворники, что без них можно обойтись, -- ого, как
замахают лопатами! Миллионы пускаем на ветер, а трешки экономим...
И в эту минуту послышался непривычно взволнованный голос радистки:
-- Первый, Первый, Я Крым, как меня слышите, я Крым, на приеме!
-- Крым, я Первый, -- откликнулся Кожухов. -- Слышу вас хорошо,
говорите.
-- С объекта на Некрасова, 21 много заявок, обстановка тревожная. На
объект выехали 1-я, Невель, 6-я и 11-я.
-- Крым, вас понял, докладывайте информацию с места вызова. Следую к
объекту.
И приказал шоферу:
-- Сирену! На Некрасова, быстро!
-- Ч-черт! -- с досадой произнес шофер. -- Самосвал буксует, так его
перетак!
С включенной сиреной "Волга" осторожно вползла на тротуар. В сторону
шарахнулись прохожие.
Кожухов инстинктивно взглянул на часы: было 18 часов 24 минуты.
Так начался для Кожухова Большой Пожар.
НИНА ИВАНОВНА
В отличие от Кожухова, для которого день без повышенных номеров *
считался относительно благополучным, Нина Ивановна на памяти своей спокойных
дежурств не имела. Да и какое может быть спокойствие, когда девушки то и
дело хватаются за телефонные трубки, и от каждого звонка чуточку сильнее
бьется сердце, потому что не знаешь и знать не можешь, кто и зачем звонит.
Из-за невнимательности абонентов и порядком изношенной телефонной сети
значительная часть звонков проходила не по адресу: то вызывали милицию, то
междугородную, то просили соединить с кафедрой политэкономии и прочее.
* Пожарам в зависимости от степени их сложности даются условные номера,
от первого по пятый. По своим масштабам и объему пятый номер -- самый
крупный.
И все-таки день выдался не слишком беспокойный: если в тяжелые смены
настоящих, безусловных заявок было по двадцать -- двадцать пять, то сегодня
на огромКОЕ, в полстены, светокарте города пока что вспыхивали шесть-семь
лампочек, да и те фиксировали не пожары, а пустяковые загорания, какие и в
сводку не попадут. Запомнились только несколько ложных вызовов и до глубины
души трогательная просьба одной старушки снять с дерева любимую кошку.
Что Нина Ивановна ненавидела больше всего -- так это ложные вызовы.
Бывало, до десятка за смену принимала, а все равно привыкнуть к их
неизбежности не могла. В голове не укладывалось, как это у человека, если он
не законченный мерзавец, поднимается рука набрать 01 и взволнованным, полным
тревоги голосом -- подло обмануть. Неужели он не сознает, какое напряжение
вызывает у пожарных каждый выезд, как молча, полностью уйдя в себя, сидят
они в машинах, готовясь к бою, и какой бессильный гнев испытывают,
убедившись, что их обманули? А ведь для того чтобы в этом убедиться, они
долго мечутся по дворам и переулкам, расспрашивают, а вдруг из-за сильного
волнения заявитель ошибся и дал неточный адрес? А сколько раз машины мчались
на край города по ложной заявке, а в районе выезда их ВПЧ * начинался
настоящий пожар, и приходилось срочно возвращаться, теряя драгоценное...
нет, бесценное время, ведь при спасении людей счет идет на секунды...
Интересно, что бы почувствовал этот человек, узнай он, что из-за его
розыгрыша погибли люди?
* ВПЧ -- военизированная пожарная часть.
После каждого ложного вызова Нина Ивановна хотела одного: разыскать
негодяя и показать всему городу по телевизору -- люди, запомните этого
человека, не доверяйте ему, для него нет ничего святого!
Сегодня Нине Ивановне было грустно -- после пятидесяти дни рождения
доставляют женщине мало радости. Утром всмотрелась в зеркало: полная и
рыхловатая, лицо утомленное и озабоченное, движения не порывистые, как еще
лет пять назад, а замедленные -- сердце, соли и прочие прелести людей ее
возраста... Как полярники, читала она, в сильнейший мороз остро чувствуют
каждый добавочный градус, так и ее сердце в каждый день рождения ощущало,
как оно за год поизносилось.
Лишь самой себе Нина Ивановна признавалась в том, что ничего на свете
так не боится, как почетных проводов на заслуженный отдых. Никто ей на это
не намекал -- наоборот, во всех приказах отмечали, да и молодежь на
стажировку только к ней посылали, но... На художественной выставке во Дворце
искусств она видела картину: пожилой рабочий сидит один за столом, смотрит
на свои хорошо поработавшие руки, а в глазах у него боль и мучительный
вопрос. Картина называлась "На пенсию?", и около нее всегда стояло много
людей,
В прошлый день рождения Нине Ивановне среди других книг подарили
жизнеописание великого в прошлом шахматиста -- ради шуточной надписи: "О
гроссмейстере -- гроссмейстеру пожарной охраны". И в этой книге ей
запомнилась одна драматическая деталь: первую половину партии престарелый
чемпион проводил с блеском, а во второй допускал недостойные гроссмейстера
ошибки -- на эндшпиль сил у него не хватало.
Последние часы смены теперь давались Нине Ивановне с трудом. Ныло
сердце, тяжелела голова, ослабевала реакция -- на решение, которое раньше
приходило мгновенно, теперь уходило время, и эта недопустимая потеря его
особенно угнетала. Отныне она уже не просто ждала отпуска, а с нетерпением
считала дни, мечтала о нем, как мечтают об очень значительном, крайне важном
для жизни событии: а вдруг -- чудо?
Молодость и опыт...
Личный состав гарнизона она знала прекрасно -- не только имена и
фамилии, но и способности каждого, его отношение к работе и где на пожаре
предпочитает быть, с газодымозащитниками или в тылу. Как и бывает в жизни,
одни уходили, другие появлялись, и нынче из сверстников остались трое:
подполковник Головин, майор Баулин и "карьерист" Нестеров-старший, да и тот
грозится, что уйдет воспитывать внука.
Ветеранов Нина Ивановна время от времени собирала на пироги;
замечательные были вечера, многие из молодых стремились на них попасть -- не
только разных занимательных историй наслушаться, но и узнать, как тушили
|
