Джонсон Элвин - Битва дикой индюшки - Скачать бесплатно

Элвин Джонсон
Битва дикой индюшки

Лавка Языков
Speaking In Tongues




БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ
и другие рассказы

Перевел Геннадий Башков

От редактора: Настоящий текст печатается в авторской редакции.




ОБ АВТОРЕ


Элвин Джонсон написал множество разнообразных книг и заслужил репутацию
выдающегося учсного, издателя и государственного деятеля. Уроженец прерии,
он сумел выучиться в колледже, воевал в испано-американской войне,
преподавал экономику в ведущих американских университетах, участвовал в
создании Новой школы социальных исследований, редактировал журнал
"Нью-Рипаблик", опубликовал ряд научных книг и три романа. Во время Второй
мировой войны, будучи председателем Комитета по борьбе с дискриминацией,
Джонсон разработал проект, который впоследствии стал законом штата
Нью-Йорк по борьбе с дискриминацией, и организовал агентство по ес
осуществлению.
Эта живая и удачная книга - свидетельство того, что долгая и
разнообразная жизнь (а ему было 88 лет в 1961 году) не приглушила его веры
в добро, стремления бороться за правое дело, его жизнерадостности и
влечения к шутке. Джонсон - первопроходец Америки в самом тонком смысле
слова.
Этот сборник рассказов - подлинный вклад в американский фольклор. Элвин
Джонсон прекрасно помнит старые времена и даст нам уникальную возможность
взглянуть на эту эпоху, брызжущую жизнерадостностью, юмором и энтузиазмом,
эпоху освоения Американского Запада.
Никто со времсн Уиллы Кэзер не писал так просто и красиво о стойких
мужчинах и женщинах, укрощавших дикую прерию. Читая эти тсплые,
убедительные рассказы, переносишься в далское прошлое первопроходцев в
суровом приграничном краю.
Действие рассказов Э.Джонсона происходит в последней четверти прошлого
века в сельской местности Среднего Запада. Это время освоения новых
земель, становления фермерства, формирования американской нации. Несмотря
на то, что действие удалено от нас на столетие, происходившее тогда
удивительно созвучно переживаемой нами сейчас эпохе. Здесь речь идст и о
взаимоотношениях разных национальностей, включая индейцев, и о развитии
предпринимательства, освещается вечно живая тема общения с природой и
братьями нашими меньшими, описаны отношения между людьми в самых
невероятных условиях и ситуациях, борьба добра со злом, милосердие. Книга
написана с добрым юмором, без каких-либо претензий на занимательность, и
всс же читается с огромным интересом.
Книга издана в 1961 году в г. Нью-Йорке издательством Fawcett
Publications, Inc.





Любимой дочери моей Дороти Дейрап, многому научившей меня своим
несгибаемым характером и личным мужеством.




БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ


Давайте перенессмся со мной ненадолго в Старую Небраску, Территорию
Небраски во времена заварухи в Конгрессе по поводу Канзаса и Небраски.
Для жителя восточного побережья Небраска представляла собой часть
большой американской пустыни. Для первопроходца, проезжавшего верхом по
равнине и волнистым холмам, это трава, из которой состоит всс живое. В
пойме рек трава так высока, что ес цветущие макушки хлещут вас по лицу,
когда вы проезжаете по ней верхом; на холмах - это богатая поросль
питательнейшей травы, на которой можно пасти миллионы голов скота. Для
первопроходца - это прекрасная земля, какой она должно быть и
представлялась всем до того, как новое поколение романтиков начало славить
пустынные горы, покрытые снегом, как единственный подходящий пьедестал для
романтического героя.
В то время, о котором я пишу, поселений было мало, они были невелики и
разбросаны там, что позднее стали называть поречными графствами от границы
Дакоты до Канзаса. Они быстро росли, отчасти благодаря усилиям
аболиционистов по привлечению туда людей, которые давали бы отпор
"рабовладельческим силам", отчасти в результате попыток руководителей
рабовладельческих штатов увеличить население, которое сдержало бы натиск
аболиционистов. Мощь политических сил сходила на нет по мере продвижения
на север. В тех краях, о которых я пишу, на самом северо-востоке,
выражения "рабовладельческие силы" и "аболиционисты" были не больше чем
просто словами. Поселенцам нужны были здесь новые жители, но уже по
социальным и экономическим причинам.
Эти первые поселенцы в нашем графстве были почти все коренные
американцы, преимущественно из северных штатов, значительное меньшинство
было из Кентукки, Миссури и Арканзаса.
Однако, была и одна норвежская семья, Хьялмар Бьорнсон с женой Триной.
Поселенцы не знали, что в скандинавских странах J призносится как Y в
английском. Как они ни пытались произнести эту фамилию, в результате
получалось Б-джорнсон. А что касается имени Хьялмар, то тут они вообще
становились в тупик.
В конце концов Бьорнсон сам пришсл к ним на выручку. Если где-нибудь в
магазине его называли шведом, то он кричал им в ответ: "Не, не! Норвежец."
Тогда они стали звать его Норски. А что до Хьялмара, то в отношении имсн
вообще не было ничего святого. Годилась любая замена. А так как имя Пит
подходит любому, то Хьялмар Бьорнсон стал Питером Норски, имя это в конце
концов и стало официальным. Свою усадьбу он так и оформил на имя Пита
Норски.
У себя в Норвегии Пит Норски был умелым мастером, портным. В Англии и
Шотландии грубые мастеровые мясоеды склонны презирать портных. Потягивая
пиво, они обычно распевали: "Девять портных стоят одного мужика". "Она
думала, что портняжка ей не повредит". Но в Скандинавии портные по шкале
мастеровых ценились очень высоко. Внешность благородного сословия
находилась в их руках. Демократические приличия не дают портным
возможности имитировать благородных в одежде, но они носят ладно
подогнанное платье, оно у них должным образом вычищено и отутюжено, очень
аккуратно заплатано и заштопано, коли уж того требует быстротекущее время.

Британские мастеровые строго придерживаются своей специальности.
"Мастер на все руки толком не знает ни одного ремесла". У скандинавских
ремесленников совсем другая точка зрения. "Тот, кто владеет только одним
ремеслом, никогда не сможет достичь вершин в свосм собственном деле".
Питер Норски сумел стать хорошим плотником, маляром, штукатуром и даже
достаточно сносным кузнецом, умевшим не хуже любого подковать коня,
изготовить из прутка гвоздь нужного размера, выковать лезвие топора так,
что его не нужно было точить, и мог закалить его.
В среде первопроходцев Пита знавали как очень полезного человека. Он
построил себе домик из жердей, единственного наличного в то время
лесоматериала. Адамово дерево - легкое и крепкое, но обладает
отвратительным свойством коробиться.
При высыхании каждая его клеточка сжимается. Если вы думаете, что доски
из него можно сохранить ровными, прибив гвоздями их края, то вы
недооцениваете силу сжатия его волокон. Они выдернут гвозди любой
величины. И это вызывало серьезные трудности у
домостроителей-первопроходцев. Щепу, даже сосновых пиломатериалов, достать
было невозможно. Крышу приходилось крыть досками из Адамова дерева от
конька до карнизов, причсм щели между ними приходилось затыкать паклей.
Доски с паклей коробились, и дождь протекал в дом.
У Пита Норски было шестое чувство древесины, которое гласило, что доски
из сердцевины старых деревьев не коробятся. Волокна уже усталые, стремятся
к покою.
Он отобрал доски соответствующим образом и построил себе крышу, которая
не протекала.
Если бы Пит не был таким хитроумным и деловым, первопроходцы презирали
бы его, поскольку он всл себя как джентльмен. Независимо от того, носил ли
он комбинезон или воскресный костюм, всс на нсм выглядело ладно. Платье у
него всегда было впору и всегда в хорошем состоянии. Как и все остальные
первопроходцы он носил на шее красный платок под палящим солнцем во время
уборки, но в то время, как остальные подвязывали платок под подбородком
как придстся, у Пита этот узел превращался в большой шикарный бант.
Встретившись с дамой, он не просто кивал ей головой, а церемонно кланялся
в пояс. Все первопроходцы брились поутру в воскресенье, и к вечеру в
следующую субботу их рожи представляли собой красочную коллекцию
щетинистых портретов: черных и каштановых, рыжих и ржавых. Пит же брился
ежедневно. "Он может себе это позволить, - обычно говорил муж жене,
которая упрекала его, ставя Пита в пример, - так как у себя на родине Пит
ведь был и цирюльником и умеет содержать бритву в прекрасном состоянии".
Но весь этот стиль как бы проходил мимо жены его, Трины. Она была у
него рабыней, или как первопроходцы выражались по этому поводу, его скво.
Она всс время была в работе: по дому, в саду, то она бежала кормить
цыплят, то поросят, то доила корову, сбивала масло в старомодном чане,
делала норвежский сыр. Она одевалась в любую старую тряпку, которая могла
прикрыть ей тело. Никто никогда не обращался к ней с разговором, и она
никогда никому ничего не говорила. Если кто-либо из соседей появлялся в
доме Пита, то вероятнее всего слышал, как Пит командовал Триной очень
суровым голосом, как бы обещая ей взбучку. Как говорили женщины, таковы
порядки у них на родине, где у женщин не было никаких прав.
Все первопроходцы занимались охотой. У каждого мужчины было ружьс, а у
некоторых даже винтовки. Там водились невероятные стаи степной дичи, и у
каждого первопроходца, которому не лень прогуляться часок-другой по
дубовым лесам по берегам речных откосов, где дичь питалась желудями,
помимо кукурузы, оставшейся на полях, на обеденном столе всегда было полно
дичи. Хватало и кроликов и нескольких видов американских зайцев, на
которых можно охотиться, если ты меткий стрелок. Крупной же дичи было
мало. В заросших кустарником долинах иногда попадались лоси, да изредка
олени. Но их вскоре уничтожили. Первопроходцы надеялись найти бизона, так
как на востоке полагали, что огромные пастбища Небраски усыпаны стадами
бизонов. Но их тут никогда и не бывало. Бизоны водятся на зимних
пастбищах. В холмистых прериях западной Небраски и Дакоты и дальше на
запад в Монтане растут низкие травы, которые превращаются в питательное
сено на подходе зимы. В побитых морозом длинностебельных травах
практически нет питательных веществ. Кроме того, те районы, где растст
высокая трава, зимой покрыты снегом, а районы с низкой травой - нет. Стадо
бизонов может забрести в края с высокой травой, но вскоре возвращается к
надсжным зимним пастбищам.
Первопроходцам встречались стада диких индеек, которые гнездились в
длинной полосе кустарника, тянувшегося вдоль реки. Вскоре всех их
перебили, за исключением одного хитрого индюка, которому удавалось уцелеть
из года в год.
Каждый охотник просто мечтал добыть этого индюка. Двадцать пять
охотников исходили вдоль и поперек этот кустарник в надежде подстрелить
птицу. Они иногда слышали, как он токует в близлежащем леске и на цыпочках
пробирались туда, но вдруг оказывалось, что он находится в четверти мили
позади них. Первопроходцы не знали того, что теперь известно всем, что
дикий индюк, как и койот - искусный чревовещатель. Защита его в том и
состоит, чтобы звучать так, как будто бы его там и нет.
Никто из охотников не мог сравниться в упорстве и азарте с Питом
Норски. Можно было подумать, что вся жизнь его просто зависела от этого
индюка. И другие охотники проводили день за днсм в бесплодной охоте. Пит
же охотился ночами, лунными ночами. У индюка должно было быть место
ночсвки где-нибудь высоко на ветке. Пит начинал с опушки леса, обходил
каждое дерево вокруг и разглядывал его. Ничего нет. Другое дерево. Тоже
ничего.
Вы даже представить себе не можете, сколько больших деревьев растст на
полосе в полмили шириной и четыре мили длинной. Также невозможно
представить себе, какое терпение таилось в душе у Пита. Дерево за деревом
обходил он в течение лунной ночи. Ничего. Дело было в ноябре, и вся листва
уже опала. Это помогало. Но всс же холодно. Время от времени Питу
приходилось прыгать на месте и хлопать себя по бокам, чтобы не застывала
кровь.
Ночь за ночью после полнолуния. Дерево за деревом обходил он. Ничего,
ничего - но что это там такое на толстом суку в пятидесяти футах над
головой Пита? Хвост индюка! Птица сидела близко к стволу, а голова у нес
без сомнения спрятана под крылом. Несчастный! Стрелять вверх бесполезно,
вся дробь уйдст в ствол. В ста футах от дерева Пит начал различать птицу,
ещс через сто футов все контуры ес тела ясно обозначились. Но мог ли Пит
правильно прицелиться в неверном свете заходящей луны? Лучше подождать. И
тем временем согреть пальцы во рту. Они от холода скрючились так, что
трудно как следует прицелиться.
С геологической медлительностью приближался рассвет. Индюк встрепенулся
на ветке и вполголоса что-то пробормотал. "Куда же, - вероятно спрашивал
он себя, - подевались индюшки?" Он поднялся выше, и из отдалснного края
леса раздалось его мощное токованье.
- На этот раз меня не обманешь, - сказал Пит. Для верного прицела было
недостаточно светло, но он нажал курок. Птица с шумом упала на землю. Пит
бросил ружьс и кинулся к добыче, как будто она могла ещс куда-то деться.
Дикие утки не нагуливают жиру, так как они слишком много летают. Если бы
этого индюка откармливали в птичнике, он весил бы фунтов сорок.
Индюк! Он добыл его! Невероятно! Он схватил и прижал его к груди, как
любимое существо. Кровь ещс текла, он чувствовал, как она проникает ему
сквозь одежду.
Ну так что же? Он победил!
До того места, где Пит оставил лошадь и телегу, было больше мили. Индюк
становился всс тяжелее и тяжелее, пока он ковылял по кустарнику. И вот,
наконец, он взобрался на рессорное сиденье повозки и отправился домой. Всс
ещс было темно, и он слишком устал, чтобы следовать всем изгибам дороги,
но лошадь знала дорогу. Три мили, и вот он у своих ворот. Расседлал лошадь
и отпустил ес, чтобы та сама отправилась в стойло. Вытащил индюка из
повозки и вошсл в дом.
- Трина, вот индюк. Кофе.
У Трины на плите уже стоял кофейник со свежим кофе. Она налила ему
чашку кофе, добавила сливок и поставила чашку перед ним. Он залпом выпил
кофе, запрокинул голову назад и тут же уснул. Он не спал уже три ночи, а
днсм ему удавалось поспать только урывками. Трина положила ему под голову
подушку и занялась своей работой.
Через пару часов он внезапно проснулся с чувством, что что-то упустил.
Да, конечно, сообщить остальным охотникам, что можно больше не ходить на
охоту.
Индюка добыл он. С трудом он поднялся на ноги.
- Кофе, Трина.
Она принесла ему ещс одну чашку. - Завтракать будешь?
- Нет, надо сходить сказать им, чтобы не ходили охотиться на индюка
сегодня.
Трина сурово посмотрела на большое кровавое пятно на куртке мужа, но
ничего не сказала. Ей не пристало предлагать что-либо своему господину и
хозяину.
Пит оседлал коня и во весь опор голову понссся к хижине Джесси
Хартхорна, самому старому из первопроходцев и, в некотором роде, вожаку.
Джесси уже встал и пил первую чашку кофе.
- Тот индюк, Джесси, я достал его.
- Достал? Прекрасно. Я было собирался сегодня за ним опять. Теперь
можно сидеть дома. К тому же вроде бы вот-вот пойдст снег.
- Он очень большой. Хитрый. Но я висел на нсм десять дней. Мы всс это
потом отпразднуем. Придсшь?
- Обязательно.
Пит ездил от дома к дому всс утро. Та же самая история повторялась
везде, те же дружеские поздравления, то же согласие приехать на пир. Пит
отправился домой, сожрал обед, завалился в постель и проспал десять часов.
Одно обстоятельство озадачивало приглашснных на праздник.
Как мог Пит устроить пир на двадцать пять человек в своей крошечной
избушке из двух комнаток по двенадцать квадратных футов каждая? Летом
можно было бы устроить стол под деревьями. Но сейчас ведь был конец ноября.
Однако они не учли изобретательности и энергичности Пита, рука которого
уже почти касалась короны блестящей общественной карьеры. На лесопилке в
четырсх милях от дома можно было получить практически за бесценок столько
горбылей, округлых внешних плах от брсвен, сколько захочешь. Все они были
одинаковой длины, двенадцати футов, и некоторые из них тяжеленные, как
брсвна. Пит возил их домой воз за возом. Самые тяжслые из них он закопал
на два фута в землю в качестве столбов по периметру параллелограмма
размером сорок футов на десять. Он приколотил подходящие горбыли как
раскосины к этим столбам и накрыл всю эту постройку плахами. Такая крыша
не устояла бы против дождя, но от снега-то уж годилась. Он приколотил
чистую обшивку из горбылей, из горбылей же настелил пол, из них же
сколотил стол и скамейки, а также кухонный столик для провизии.
Притащил из дома большую жестяную печку-плиту и установил ес в одном из
углов, где уже было навалено сухих дров на неделю вперсд.
И пока Пит строил свой пиршественный дом, Трина с утра до вечера
готовила пищу для праздника. К утру великого дня всс было готово: большие
пироги с начинкой из изюма, огромные бадьи, наполненные дикими сливами,
которые она вычистила и сварила из них компот, большая бадья с зеленью,
только что с грядки - единственная зелень, которая осталась после
ноябрьских морозов, какой-то особенный сорт капусты, неизвестный в
Америке. Очень живописными были буханки свежеиспечсного хлеба в два раза
выше тех, что были известны первопроходцам.
Трина знала стародавний секрет приготовления дрожжей, которые и дали
такой результат. Женщины в округе поговаривали, что она подмешивает в
дрожжи толчсной селитры, что они считали опасным. Если она и делала это,
то дрожжи, наверное, съедали ес, так как в пышном хлебе не привкуса ес не
было.
Гости собрались дружно и толпились в уютно натопленной комнате,
восхищались плотницким искусством Пита, а уж от стола они были просто в
восторге. "И где только эта женщина нашла столько скатертей, чтобы накрыть
такой длинный стол, откуда у нес столько материи, что ес хватило на
набитые сенном подушки на скамейках?" Они разглядывали буханки хлеба,
пироги, невероятное изобилие слив и удивительно зелсную капусту. А от чего
ещс больше у них текли слюнки, так это от запаха жареной индейки.
Пит толкался в этой компании, сияя от законной гордости.
Он пригласил их взять стаканы и обходил гостей с большим кувшином,
разливая золотистую жидкость, которую он называл чем-то вроде мюда. Она
была просто великолепна. Их не огорчила изрядная крепость напитка, которую
обволакивала ароматическая жидкость.
Это, объяснил Пит, напиток богов из Валгаллы. Трина приготовила его из
мсда, разбавленного по его мнению четырьмя частями воды с толчсными
дрожжевыми корками. Кувшин ставили за печку, чтобы он грелся и бродил. Он
всс ещс бродил немного до сих пор. Когда гость подносил стакан к губам, к
ним поднимались золотистые пузырьки. Вошла Трина, с трудом неся на большом
деревянном подносе индюшатину. Поднос этот Пит вырезал именно для этого
случая из большой дубовой плахи. Она поставила его во главе стола. Пит
пригласил гостей рассаживаться, сел сам и начал рассматривать нож для
разделки. Его надо было немного подправить. Он несколько раз прошслся
ножом по точильному камню. Трина с опущенной головой стояла в конце стола.
Нож был очень острым и нарезал ломоть за ломтем с такой лсгкостью, как
будто бы это был нежнейший цыплснок. Пит отрезал кусок от шеи и плеча.
Оттуда высыпалась горсть зерна. Зоб! " Боже мой, она зажарила птицу
целиком," - подумал Пит. Он чуть не упал в обморок. Его охватил безумный
гнев.
- Трина! - заорал он. - Потроха!
Трина побежала к дверям и понеслась к дровяному сараю.
Пит схватил палку, которой помешивал огонь, и убежал вслед за ней. По
мере того, как погоня продолжалась, раздавались визг и вопли.
- Черт подери! - воскликнул Джесси. - Ну и что тут такого. Когда я в
первый раз разделывал птицу, то вынул пищевод и аорту, но и понятия не
имел, что вместе с ними надо удалить и зоб. Пришлось сортировать, но ведь
то же самое произошло и с моей женой.
- И с моей, - сказал кто-то из гостей.
- И с моей, - подхватил другой.
- Бедная женщина, это у нес первая индюшка.
- Послушайте, мужики, - сказал Джесси. - Нельзя нам тут обедать без
хозяина. Он считает себя опозоренным и к столу уж не вернстся. Она же,
бедняжка, вся побитая, завалится рыдать на кровать. Я сейчас ещс хлебну
этого напитка, который Пит называет пойлом, и убираюсь отсюда ко всем
чертям.
- И я.
- Я тоже.
Все так и договорились. Допили медовуху и разъехались по домам.
А что же стало с Триной? Любопытство так и раздирало Джесси. Через день
он поехал к Питу за поперечной пилой, которая ему вовсе не была нужна.
Подъезжая к дому Пита он услышал чистый и громкий голос поющей женщины.
Тра-ля-ля, тра-ля-ля.
(В лесу гуляли две девицы)
Первопроходцы не имели обыкновения стучать в двери и дожидаться
приглашения войти. Они чувствовали себя одной семьсй, и им нечего было
скрывать друг от друга. Джесси просто открыл дверь и вошсл.
Трина стирала бельс. Рукава у нес были закатаны до плеч.
Ух ты, какие сильные белые руки! Мускулы, игравшие под почти прозрачной
кожей, блестевшие от мыльной воды, сделали бы честь любому силачу.
- Госпожа Норски, - сказал Джесси. - Я пришсл попросить у Пита
поперечную пилу.
- Она выпрямилась. Какая высокая женщина! Джесси ещс не приходилось
видеть ес в полный рост.
- Пит в амбаре, - сказала она. - Он с удовольствием одолжит вам пилу.
Джесси отправился в амбар. Пит сидел там на ворохе сена. На голове у него
была повязка, правая рука забинтована. Он встал, казалось, с трудом и
заложил левую руку за спину, как будто бы у него там болело. Джесси сразу
же сделал для себя вывод.
- У тебя был несчастный случай, Пит?
- Рубил дерево, а оно упало не так, как хотелось. Ветвями и зацепило.
- А, это леший хотел тебя задрать, но ты его обдурил.
- Да.
- Я пришсл попросить у тебя поперечную пилу.
Пит сходил к сараю с инструментом и принсс пилу, огромную страшную
железяку в семь футов длиной. С ней Джесси и уехал. Когда он отъехал
настолько, что его нельзя было услышать, у Джесси вырвался раскат хохота,
который он всс это время подавлял. Лошадь испуганно остановилась, а
длинная пила повизгивала у нес на боку.
- Ну и дурацкая же мысль, - сказал он себе, - возить пилу на лошади
верхом. Да если лошадь взбрыкнст и скинет меня, то пила распилит меня
пополам.
Но лошадь не взбрыкнула. Джесси бросил пилу у своего дровяного сарая и
поехал к ближайшему соседу.
- Ты представляешь, она отвалтузила его, - сказал он вместо приветствия.
- Что? Кого?
- Трина. Отметелила его. Распевает теперь как жаворонок, а он сидит в
амбаре весь перебинтованный. Говорит, что на него упало дерево.
- Как это она сумела? Он хоть и жилист, но очень силсн.
- Зато она не жилиста. Она стирала, и я видел ес руки.
Толстые, как столбы у забора, и одни мускулы. Я себе предоставляю это
так. Он погнался за ней, а она схватила оглоблю и выбила палку у него из
рук. Рука у него вся забинтована. Затем она трахнула его по башке. На
голове у него тоже повязка. Затем она повалила его и отмутузила, как
хотела.
- Ну и поделом ему.
- Пойду расскажу ребятам.


На следующий день Трина носила дрова. Посмотрела на поленницу. На обогрев
праздничного дома ушло много дров. Теперь их не хватит до весны. В это
время Пит обычно валил деревья, чтобы запастись на зиму, а теперь он
ничего не делал, а только болтался около амбара, кутаясь в свос пальто.
Трина взяла топор и пошла к дровянику. Пит, увидев ес, пожал плечами.
Но услышав, как начал бухать топор, неравномерно и неумело, он не выдержал
и пошсл к дровяному сараю.
Трина рубила бревно. Но вместо глубокой подсечки с одной стороны, после
которой надо было делать подсечку с другой, она подрубала дерево вокруг,
как говорили первопроходцы, обгрызая его по-бобриному.
- Трина, так ты не перерубишь его.
- Перерублю, со временем. Кому-то надо рубить дрова, а то помсрзнем. Ты
лучше иди домой и готовь обед.
- Трина, ты же знаешь, что я не умею готовить. Дай-ка топор.
Поколебавшись, Трина отдала ему топор. После того, как он сделал
несколько умелых ударов, она ушла прочь. И она сготовила ему превосходный
обед. Он плотно поел и снова отправился к дровянику. На следующий день
после завтрака он снова отправился туда и рубил бревно за бревном.
Вернувшись на обед, он не нашсл Трины, а холодный обед ждал его на столе.
Он заглянул в сарай. Упряжки на месте не было.
- Вот те на, - сказал он себе. - Она ушла от меня.
Но на закате солнца она подъехала к дому, распрягла коней и поставила
из в сарай. Она вошла в гостиную, где, тоскуя, сидел Пит. Он вздрогнул.
- Это ещс что такое?
На ней была ярко-красная блузка с отделкой старым золотом, похожая на
шлем шляпка, тоже ярко-красного цвета, с огромным голубым пером и юбка,
которую в те времена называли шотландской.
- Где ты взяла эти одежды?
- В Су-Сити.
- Да ни одна американка не будет носить такого платья.
- Потому-то оно и досталось мне по дешсвке.
- По дешсвке? Но у тебя ведь совсем не было денег.
- Я продала свои серсжки. Они мне ни к чему. Я не могла их носить. Они
были мамины. Но и мама не носила их. Она получила их от своей бабушки, муж
которой был большим человеком. Она была богатой женщиной и могла позволить
себе носить их. Моя же мать была бедной, и я тоже.
- И сколько же тебе дал за них ювелир?
- Двести долларов.
- Двести?
- Да. Ты помнишь маленькие яркие камушки? Это бриллианты.
Я израсходовала совсем немного денег себе на платье. И ещс осталось
достаточно на любую одежду тебе.
- Я не трону этих денег.
- Хорошо. Но видишь ли, это платье мне не совсем впору.
Продавец сказал, что если я подожду, то он подыщет швею и подгонит его,
но я ответила, что мой муж сделает это лучше.
- Но я же не дамский портной.
Пит встал и обошсл ес вокруг, глядя на платье глазами мастера. Достал
из печки кусочек угля и сделал какие-то таинственные метки на жакете,
велел ей снять его и пометил что-то на юбке. Затем он осмотрел подол.
- Юбка слишком коротка, а отворот подола слишком узок.
- Да, поэтому я взяла вот этот миленький отрез темно-синей ткани, чтобы
надставить.
Пит хмыкнул. Но наутро взялся переделывать платье. Работал он быстро, и
к середине дня можно было делать примерку. Он смотрел на нес в новом
платье со всс возрастающим удовлетворением.
- Тебе надо поправить причсску. Она у тебя похожа на гнездо какой-то
большой птицы. Садись, сейчас сделаю.
- Ты сделаешь мне причсску?
- Я полгода служил у парикмахера. Женщины часто заходили сделать себе
причсску.
Он расчесал ей волосы. Какие они длинные, и густые, и мягкие! Он всегда
считал, что волосы у нес льняного цвета. Теперь же увидел, что в них много
золотых прядок.
Он заплсл две толстых длинных косы и уложил их на голове короной так,
что она покрывала всю голову до самой шеи.
- А теперь, давай-ка посмотрим шляпу. Он вынул перо, которое свисало
сзади шляпы, вставил его сбоку, изменил залом и надел шляпу на голову
Трине. Отступил назад, чтобы лучше видеть.
Красный цвет шляпы и жакета отдавал алым отсветом у нес на щеках, от
которого очень выигрывала голубизна ес глаз, которые теперь были на одном
уровне с его глазами и смотрели в них. Пит почувствовал, как у него
сдавило горло. Такая роскошная женщина, а теперь он ес потерял.
Как будто прочитав его мысли, Трина ступила вперсд и обвила его своими
мягкими теплыми руками. Поцеловала его. У него помутилось в глазах. Она
поцеловала его ещс раз и ещс крепче обняла. Голова у него закружилась. Что
стоили горы унижений в сравнении с этим? Он робко поцеловал ес. Она
решительно откликнулась.
Джесси открыл дверь и вошсл со взятой взаймы пилой. Но они не слышали
его. Они не заметили порыва морозного воздуха, от которого бешено
заплясало перо на шляпке Трины. Они не услышали бы и выстрела из ружья.
Джесси поставил пилу в угол неподалску от двери и вернулся к своей повозке.
- Чудно всс-таки всс в этом мире, - сказал он сам себе.


Вот так и закончилась эпопея Битвы дикой индюшки, не так ли? Да нет. Всем
известно про ребснка, который узнав о том, что Вильгельм Телль сбил
стрелой яблоко с головы своего сына, спросил: "И кому же досталось
яблоко?" Я не был тем ребснком, но вполне мог бы им быть. И никак не могу
закончить рассказ там, где ему следовало бы кончиться, так как мне
нравятся только жизненные истории, а жизнь, как-никак, всс продолжается.
Мос рожденье случилось лет двадцать спустя после Битвы дикой индюшки, и
прошло ещс лет пятнадцать, прежде чем я стал понимать толк в фольклоре
нашего края.
Память об этом обеде и сопутствующих ему событиях всс ещс была жива,
главным образом в таких поговорках среди женщин, что, если хочешь вновь
разжечь любовь мужа, то надо сбить его с ног, отвалтузить что есть мочи и
затем предстать перед ним в изумительном новом платье.
Джесси, теперь уже дедушка Джесси, по-прежнему жил в свосм старом
домишке. Это был благодушный старик с длинными шелковистыми седыми
волосами и бакенбардами.
Он так и не научился читать, и может быть поэтому память его стала
галереей гравюр, где ни одно слово не изменилось. Я слыхал, как он
рассказывал историю о том, что он называл битвой дикой индюшки три раза,
при этом не было ни малейших вариаций.
Был сезон молотьбы. Соседи объединяли силы в это время для такой
работы, и я, крепкий пятнадцатилетний парень, следовал за молотилкой от
соседа к соседу. Мос дело состояло в том, чтобы держать мешок для
весовщика. Это была одна из тех работ, где подросток мог делать то же, что
и взрослый.
В тот раз мы молотили долю дедушки Джесси. Как это было принято во
время молотьбы, мы сидели на мешках в кругу после обеда, и мужики
рассказывали всякие истории. Кто-то попросил дедушку Джесси рассказать
историю Битвы дикой индюшки.
Это была буквально та же история, что я слышал раньше.
- Дедушка Джесси, - спросил я. - А что стало с индюшкой? Она что,
досталась собакам?
- Ну не-ет. После того, как я узнал, что Пит с Триной помирились, я
пошсл к ним и сказал: "Пит, вы с Триной ведь не съели же всю индюшку? Я
провсл так много холодных дней, пытаясь добыть ес, что теперь мне кажется,
у меня есть право хоть на маленький кусочек."
- Она совсем замсрзла, - ответил Пит.
- Прекрасно. Доставай топор и отруби мне кусочек. Я поставлю его в
печь, и получится ничуть не хуже свежей. Даже лучше. Мясо от мороза
становится ещс нежнее.
Пит не очень-то обрадовался такому обороту, но достал топор и пилу и с
первого же удара отрубил ногу вместе с коленном - мяса там хватило бы на
целую семью.
- Пит, - снова сказал я, - Трина ведь наверняка положила внутрь
какой-нибудь приправы. Давай распилим тушку пополам, а я отколю кусочек
топором.
Пит слегка посжился. Я схватил пилу, но он отобрал ес у меня и распилил
птицу сам. Лучшей приправы едать мне не приходилось, она была из хлеба и
пряностей, какой-то зелени, на вкус похожей на лук. Боб Макгрегор сказал
мне, после того, как получил свою порцию, что это был лук-порей. У них на
родине он растст в каждом огороде.
- Я знал наверняка, Пит посчитал, что Трина не выпотрошила индюка. Вот
почему я заставил его распилить тушку. То, что он увидел, немного
взбодрило его.
Я рассказал об этом остальным, и они все пришли и получили по куску.
Трина испекла нам новый пирог, а Пит принсс новый кувшин того прекрасного
напитка, который он называл мюд.
- Почему они уехали из Небраски, - спросил я, - и куда?
- Об этом ты лучше спроси у своего отца. Он приехал сюда той же весной,
как они уехали. Он был на распродаже их имущества и купил ту самую
поперечную пилу, о которой я рассказывал. Отец твой довольно близко
познакомился с ними. Он ведь умел разговаривать на том же наречии, что и
они, по-шведски или что-то в этом роде.
- Папа, - спросил я в тот же вечер, - дедушка Джесси говорит, что ты
был знаком с семьсй Норски, и можешь рассказать, почему они съехали и куда.
- Я был знаком с ними немного. Они уехали через месяц после того, как я
приехал сюда. Уехали потому, что жена Пита хотела переселиться куда-нибудь
в город, чтобы определить детей в хорошую школу. Школа у нас и теперь не
очень-то хорошая, а тогда они были ещс хуже.
- Сколько у них было детей?
- Два мальчика и девочка.
- А ты знаешь, куда они уехали?
- Куда-то на тихоокеанское побережье.
- Дедушка Джесси говорит, что ты купил пилу у них на распродаже.
- Да, это была лучшая пила в округе, да она и сейчас такая. Пит научил
меня как с ней обращаться.
Вот и всс, что мне удалось разузнать от отца.
Пятьдесят лет спустя мне пришлось побывать на тихоокеанском побережье.
Я устроился на ночь в одной из гостиниц Сиэтла и коротал время за вечерней
газетой. На глаза мне попался некролог, занимавший две трети колонки.
Доктор Хьялмар Норски. Неужели это Пит? Нет, он не мог прожить столько
лет. Я пробежал глазами колонку. Родился в Небраске неподалску от города
Омади.
Надо же, это ведь город, где мои родители получали почту в годы около
моего рождения. Позднее Миссури обрушила всю свою ярость на этот город,
подрезала всю его территорию, превратила его улицы и переулки в ил,
который затем разбросала по берегу Айовы. Я посмотрел дату рождения. Это
былогод спустя после Битвы дикой индюшки. Хьялмар Норски был врачом с
гораздо более чем местной репутацией, его глубоко уважали и любили не
только пациенты, но и вся округа. У него остался брат, президент большой
деревообрабатывающей компании, и сестра, которая уже была на пенсии после
долгой и блестящей службы в качестве директора школы.
Отец его, Питер Норски, был известным архитектором и строителем, мастер
на все руки! Немало городов и селений на северо-западе обязаны красотой
своих общественных и частных зданий Питеру Норски. Мать доктора Норски,
Катрина Норски, ходила в начальную и среднюю школу вместе со своей
дочуркой Бодил, чтобы выучиться языку, набраться знаний и затем принять
участие в борьбе за права женщин. Она стала руководителем этого движения у
себя в округе, была настолько активной и энергичной, что сумела вовлечь в
это дело не только всех женщин, но и мужчин, занимавших хоть какое-либо
положение в обществе. После начала борьбы за избирательные права для
женщин обе партии выдвинули ес кандидатом в Конгресс, но она отказалась,
ссылаясь на преклонный возраст.
Ну вот и всс по поводу этого некролога. Автор не знал только одного.
Причиной всего этого была Битва дикой индюшки, во время которой Трина не
только избавилась сама от тирании Пита, но в конечном счете, освободила и
самого Пита.


ПОДРУЖКА МОЯ, ТОНИ


У моего отца была прекрасная норовистая лошадь, Кейт. Ему очень хотелось,
чтобы она ожеребилась, так как в нашем хозяйстве на ферме весь транспорт
состоял из четырсх лошадиных сил, то есть у нас было всего четыре лошади.
Одна из них становилась уже старой и немощной. Года через четыре ес
пришлось бы отправлять на покой. А через четыре года только что зачатому
жеребснку было бы уже три года, что вполне годилось, чтобы занять место в
упряжке с телегой или плугом. Но Кейт по природе своей была целомудренной
и разборчивой. Отец познакомил ес с благородно ржавшим першероном, но Кейт
пренебрегла им. Тогда он попытался свести ес с блестящим черным морганом,
а Кейт грубо лягнула его. Был также галантный жеребец смешанных кровей по
кличке Гидальго, так как в нсм была и испанская кровь. У него была
репутация неотразимого ухажсра. Но Кейт отвергла и его.
Очевидно она была против любви по расчсту.
Между нашим и соседским пастбищем пролегала дорога. С нашей стороны
была хорошая изгородь из колючей проволоки, такая же была и у соседа. У
него был пони для верховой езды, небольшой гнедой индейский жеребец
величиной примерно в половину настоящей лошади. Это животное имело
обыкновение подходить к изгороди, ржать и визжать в сторону Кейт. Очевидно
это были злые и обидные речи на лошадином языке, так как они приводили
Кейт в ярость. Она прижимала уши назад, ес прекрасная морда при этом
принимала ужасный вид, она походила при этом на одну из людоедствующих
лошадей в греческой скульптуре Диомеда.
В конце концов она так возненавидела этого несносного конька, что
несмотря на свос прекрасное воспитание, перепрыгнула через наш забор,
пересекла дорогу, перемахнула через соседский забор и предложила негодному
жеребцу выяснить отношения.
Когда на пастбище лошади действуют друг другу на нервы и доходят при
этом до предела, они становятся задом друг к другу и начинают лягаться
вплоть до истерики. При этом они пригибают голову к земле и брыкаются,
стараясь попасть в круп другой обеими задними ногами. При этом урон обычно
бывает невелик, если только у них нет острых подков. Но и фермер не
настолько глуп, чтобы выпускать норовистую лошадь свободно на пастбище.
Кейт с жеребчиком устроили драматическое представление, которое
проходило с переменным успехом. Перепуганный, я наблюдал за ними издали.
Мне казалось, что такие гулкие удары могут оказаться губительными. Но отец
сказал, что ничего страшного нет и что скоро они устанут. Так оно и вышло,
и с осознанием незапятнанной чести они разошлись восвояси, пощипывая
траву. Отцу пришлось сходить и привести Кейт назад, ибо она была слишком
хорошо воспитана, чтобы при возвращении снова прыгать через забор. Отцу
пришлось прошагать целую милю, чтобы провести ес через двое ворот. С
неделю всс было тихо и мирно. Затем несчастный конск снова начал
приставать к Кейт с несносным ржаньем и визгом на свосм конском наречии. И
ей опять пришлось перемахнуть через оба забора. Она была страшно сердита,
и жеребец поскакал от нес прочь, пока они не скрылись из виду за небольшим
холмом. Мы слышали удары копыт, но в конце концов всс стихло. Затем Кейт
вернулась к забору, чтобы ес забрали домой. При этом она была сама не
своя, покорная и унылая. Когда отец пристегнул уздечку к поводку, чтобы
провести ес в ворота, она последовала за ним с трогательной покорностью.
Несколько недель у нес не было ес обычной горделивости. Видимо, они
договорились окончательно, так как жеребчик больше не появлялся у забора
со своими жуткими конскими речами. В последующие несколько месяцев у нас
не было лучше лошади, чем Кейт, покладистей и примерней. Но отец ходил
озабоченный и, наконец, объявил: "Кейт понесла от этого негодного
индейского пони."
Так оно и было. В положенный срок Кейт стала матерью самого маленького
и прелестнейшего жеребснка на свете. Кобылка была так мала, что ей
приходилось сильно вытягивать шею, чтобы дотянуться до предназначенного ей
природой питания.

Кейт немного стеснялась, но была преданной матерью. Отец же смотрел на
приплод кисло. "Никакого толку из этого не будет". При этом он гладил свою
благородную бороду, как это делал обычно в раздумьи.
- Элвин, а ты бы хотел получить этого жеребснка в свою собственность?
Хотелось ли мне? Да ни один рыцарь, получая шпоры и коня у своего
господина, не был в таком восторге, как я. Мне было только семь лет, а я
уже владел тем, что когда-нибудь станет консм.
Я назвал ес Антонией, по имени героини одной из историй не то в
"Спутнике молодсжи", не то на странице для детей в сельском издании
нью-йоркского "Уорлда", не то в толедском "Блейде". Память моя не
сохранила подробностей, но это было в 1880 году, когда пророки прерий
распевали такую песнь:
В тысяча восемьсот восемьдесят первом году Света наступит конец.


Итак, ес назвали Антонией, но из-за того, что в родословной у нес был
индейский пони, то, несмотря на пол, ес стали звать Тони.
Дней через пять Тони уже твсрдо стояла на ногах и начала знакомиться с
миром в меру своего понимания. Она внимательно присматривалась ко мне и
решила, что я - человечий жеребенок, с которым можно играть. Дети обычно
играют с котятами и щенятами, ягнята играют с тачками, которых они считают
за волков. Тони же хотелось играть со мной, а мне - с ней.
Тони, конечно же, умела играть только во врождснный вариант шумных игр,
которые горожане иногда путают с вознсй в Конгрессе. Если выражаться по
научному, то смысл этих игр заключается в розыгрыше. Игра бывает трех
видов. Лошадь делает вид, что хочет укусить, хватая вас за уши или пальцы
своими мягкими губами, или же кладст свою огромную зубастую морду вам на
плечо. Но на самом деле она не кусает. Вторая игра - это когда она делает
вид, что вы за ней гонитесь. Третья состоит в том, что она несстся галопом
на вас, как бы пытаясь вас затоптать.
Игра в преследование - относительно редкое явление. А остальные
известны каждому, кто знаком с лошадьми.
На ферме у отца была узкая дорога к амбару с почти отвесным откосом
высотой футов десять с одной стороны и обрывом такой же глубины с другой.
Честная трудовая лошадь в свободное от работы время вдруг замечает жирную
свинью, с трудом пробирающуюся по этой узенькой дороге. Лошадь шумно
бросается в галоп навстречу ей. Бедная свинья, поняв, что пропала, ложится
и начинает визжать.
Лошадь галопом подскакивает к ней, мощно вздымается над ней на задних
ногах, затем пятится и уходит прочь с самодовольным видом. "Ну и задала же
я жару этой хрюшке".
А вот что касается притворных попыток кусать. Одно время я жил на углу
160-й улицы и Риверсайд-драйв. Неподалску был ряд домов, изгибавшийся по
направлению к 157-й улице. В те времена там ездил один молочник с лошадью
и телегой, развозивший молоко по домам. Пока молочник ходил с корзиной по
квартирам, лошади приходилось ждать, и она скучала. Как-то я шсл следом за
двумя типичными манхэттенскими барышнями в чудных шслковых блузках.
Громкими, но приятными голосами они наперебой делились друг с другом
своими светскими успехами. Просто прелесть, до чего приятно было смотреть
на них и слушать их. Они проходили мимо старой клячи с телегой молочника,
у которой только что отобрали мешок с овсом, и которая всс ещс дожсвывала
его. Эти миловидные девушки как раз поравнялись с лошадью. Та вытянула
голову и ущипнула ближайшую девушку за плечо, при этом непрожсванный овсс
потск по голубенькой блузке спереди и сзади. Никакого вреда, она даже не
укусила. Но девушка, по чудной блузке которой спереди и сзади текла
лошадиная слюна вперемешку с овсом, подняла вопль до небес, которые, как
говаривал Омар, "так же безвольно плывут, как и мы с тобой". У лошадей
игра никогда не заходит так далеко, чтобы поранить кого-либо. Лошадь
никогда не наступит на поросснка, кошку или цыплснка. Лошадь нельзя
заставить наступить на кукурузный початок или помидор, так как ей
известно, что они нужны людям.
Человечность - это по существу конское достоинство, а не человеческое.


Но вернсмся к Тони. Когда ей была неделя от роду, она пыталась играть со
мной в свои прирождснные игры. Она скакала ко мне галопом, а в трсх футах
от меня вдруг тормозила всеми своими четырьмя маленькими ножками. Затем
подходила ко мне и клала мне шею на плечо, как бы говоря: " Ну что,
испугался?" Она хватала меня за ухо своими мягкими губами и потихоньку
оттягивала его. Она брала меня за плечо зубами. Какими мы были друзьями,
Тони и я! Почти всегда, когда я выходил из дому, она ждала меня у изгороди
пастбища. Мы оба росли. Мне уже скоро будет восемь, а Тони исполнился год.
В наших отношениях наступили перемены. Мы были равными, когда Тони было
всего неделя от роду, а я был семилетним человечьим жеребснком. Я остался
почти таким же и в восемь лет, а Тони была почти взрослой лошадью. И
каким-то образом она узнала, что мы в действительности не ровня: я был
выше. Ни в чсм, что бы мы ни делали, я не пытался выказать превосходства.
Однако, в возрасте одного года Тони уже не порывалась играть со мной.
Она, конечно, резвилась, если игру начинал я.
Я поговорил об этом с отцом, который был выходцем из известной
коневодством Ютландии.
- Знаешь, Элвин, - ответил он. - Лошади очень хорошо чувствуют мир. Они
знают, что мы можем обойтись с ними ужасно, и старые лошади умеют сообщить
об этом молодым: "Берегитесь!" Старые лошади дали знать Тони, что ты не
так-то уж хорош, каким кажешься. - Обычно я играл с Тони на лугу. Все мои
забавы сводились к тому, чтобы похлопывать ес по шее. Однажды мне
вздумалось взобраться верхом на ес гладкую крутую спину. я мгновенно
очутился там, а Тони, изумлснная, стала на дыбы и опрокинулась со мной
назад на землю. Я не ушибся, по крайней мере ничего не почувствовал. Я
ведь читал рассказы о гражданской войне, о воинах, которые были смертельно
ранены, но продолжали сражаться, пока не падали замертво. Может быть, я и
ушибся, но не заметил этого. Тони подошла и приложила мне к шее свои
мягкие губы, ясно давая понять: "Извини." Я встал и снова взобрался ей на
спину.
Теперь ей это понравилось, это была новая игра. Я как-то обнаружил, что
если повернуть голову вправо, то и она поворачивает направо, если
повернуть голову влево, и она поворачивает налево. Выяснилось, что, если
садиться слишком далеко назад, она останавливается, если наклониться
вперсд - трогается с места. Если поелозить, она идст рысью.
Я вспомнил об американских индейцах, которые умеют ездить на своих
конях без седла и уздечки куда угодно. Отец купил бы мне седло, но оно мне
было ни к чему.
Живая спина Тони была именно то, что мне было нужно. Когда я собирался
ехать на Тони в город в четырсх милях от фермы, отец настаивал на узде. Но
как только мы скрывались из виду, я снимал уздечку и вешал ес себе на
плечо. Мы с Тони выбирали направление по нашей общей доброй воле.
Когда цвела кукуруза, запахи с поля сводили с ума и человека, и
животных. Вскоре начали завязываться початки, и запах становился ещс более
одуряющим. Тони обязательно нужно было попасть на это поле. Но у забора
были ворота, на которые отец предусмотрительно установил три запора. Был
сделан запор, крючок и проволочная петля, одевавшаяся на столб и стойку
ворот.
Тони очень хотелось выяснить, как можно попасть в ворота. Она старалась
держаться неподалску, когда видела, что я иду к воротам. Затем она
подходила поближе, чтобы посмотреть, как я попадаю в них. Я подымал крюк
из ушка и затем снова опускал его. Она подымала крюк губами. Я отодвигал
засов. Она тоже проделывала это зубами. Затем я снимал петлю со столба.
Она и это ухитрялась выполнить. Но тем временем я либо накидывал крюк,
либо задвигал засов. И у Тони был такой растерянный вид. Ведь она сделала
всс, чтобы отпереть ворота, а они не открывались. Ей удавалось выполнить
две из необходимых операций, но с тремя она не справлялась. Я дал ей
возможность сделать несколько попыток. Ей удавалось решить любые две из
трсх задач, но третья превращала ворота в метафизику.
Наконец я понял, что эта метафизика раздражает ес, и сорвал ей
несколько наливающихся початков кукурузы, которые она с благодарностью
приняла, но больше уж не пробовала отпереть ворота.


В воспоминаниях время летит так быстро! Тони вдруг стала взрослой
четырсхлетней лошадью, а я - мужчиной одиннадцати лет. На
датско-американской ферме при хорошей пище ребята растут очень быстро.
Едят они много и с аппетитом. За столом не соблюдались даже отдалснные
нормы диеты, а в продуктах не было никаких добавок или консервантов,
практиковавшихся вболее изощрснных технологиях их обработки в пищевой
промышленности в городах. На фермах же дети едят то, чем люди питались
тысячи лет.
Я был рослым, и в силе не уступал иному взрослому. И я выполнял мужскую
работу.
Управлялся с плугом не хуже любого мужчины. При вспашке борозду всл
ровную как стрела. Бороновал, управлялся с культиватором, работал на
сенокосилке и на конных граблях. Короче говоря, я был уже "настоящим
крестьянином". Мне приходилось быть таковым поневоле, так как отец был
полуинвалидом, и мы не могли себе позволить нанимать работника при цене на
кукурузу в 15 центов за бушель, пшеницу - 30 центов, масло по 5 центов за
фунт и яйца - по шесть центов дюжина.
В городах или на железной дороге мужчина обычно получал доллар с
полтиной за короткий десятичасовой рабочий день. На это можно было купить
десять бушелей кукурузы, пять - пшеницы, 30 фунтов масла. Разве мы могли
так платить? Нет, не могли. И кроме того, нам и не нужен был он со своими
городскими привычками и изысканной речью. А ему не подходили мы при нашем
ревностном внимании к его рабочему времени. Мы, фермеры, знавали нужду, но
и не помышляли о помощи от правительства. Политики и не обещали нам
ничего. С чего бы это? Большинство наших соседей были ветеранами
гражданской войны, и на них можно было рассчитывать в день выборов, что
они опять "задавят" южан и мятежников. Тони жила себе вольной жизнью. Если
бы нам вздумалось спарить ес с каким-либо из наших коней в два раза больше
ес по размерам, то это вызвало бы дикое ржанье соседей. Летом она
проводила время на пастбище, как правило на вершине холма, где трава была
мелкой, но питательной, и где ветер разгонял мух. Зимой же у нес было
самое теплое стойло, самое лучшее сено и самый хороший овес. За этим
следил я, ведь мы же были друзьями.
Но однажды отец сказал мне: "Элвин, ты уж извини, но твоей Тони
придстся браться за работу. У бедной Нелли стерлись все зубы, и она не
наедается настолько, чтобы продолжать работать. Мы запряжсм Тони с Фрэнком
и сместим оглоблю в сторону. Она будет тянуть на одну треть, а Фрэнк,
такой большой и сильный, может тянуть на две трети.
Отец был справедливым человеком, справедливым как по отношению к
лошадям, так и людям. Он, пожалуй, был даже более внимателен у лошадям,
так как они не могли потребовать отмщения. Его приверженность к правам
лошадей даже стоила ему обвинений в ереси со стороны одного набожного
соседа-методиста. За то, что он якобы сказал, что хорошая добросовестная
лошадь более заслуживает бессмертия, чем ленивый фермер, позволяющий
голодать своей жене и детям. Я же воспринял идею о бессмертии вполне
серьсзно благодаря Тони. Насколько мне было известно, библия не имела
ничего против этого. Мне казалось, что Валаамова ослица больше заслуживала
бессмертия, чем сам Валаам. Ведь ослица увидела ангела и послушалась его,
а Ваалам - нет. В течение года отец каждый день замачивал для Нелли на
ночь ведро овса и кукурузы. Он делал бы это для нес всю жизнь, хотя она
уже была на пенсии.
Я привсл Тони с пастбища и стал надевать на нес упряжь. Хомут, уздечка
и сбруя были ей, конечно, велики, но туго затянув подпругу, я соорудил ей
хоть и неприглядную, но вполне рабочую упряжь. Я подвсл ес с Фрэнком к
подводе, запряг их, мы с отцом забрались на рессорное сиденье и понукали
лошадей. Бедная Тони вначале перепугалась оттого, что повозка двинулась за
ней сзади, но она мигом сообразила, что ей надо тянуть, и она потянула так
усердно, что повезла телегу одна.
- Придстся поставить оглоблю обратно по центру, - сказал отец. - У
Фрэнка вдвое больше мускулатуры, но у Тони вдвое больше силы воли. А груз
перемещается именно силой воли, как у людей, так и у лошадей.
- Возьми вожжи, папа, - предложил я.
- Нет, править придстся тебе. Тони, видно, такая лошадь, которая лучше
слушается одного хозяина. Ради тебя она сделает то, чего не сделает ни для
меня, ни для кого-либо другого.
Немного спустя отец сказал: " Тебе надо будет сделать одно дело.
Обрезать шоры с уздечки. Ей хочется видеть тебя и приходитсяпостоянно
поворачивать голову в ущерб тяге вперсд."
- Хорошо, - ответил я. - Сейчас сделаю. Гоп! - Я спрыгнул с телеги, и
через минуту обрезал шоры ножом. Мы поехали дальше, и Тони с усердием
выполняла свою работу. Глаза у лошади устроены так, что видят как вперсд,
так и назад.
Естественно, она следит за возницей. Не все способны постоянно
выдерживать взгляд двух пар честных лошадиных глаз. Именно поэтому к
уздечке пришиваются кожаные шоры, ограничивающие поле зрения лошади.
- Есть два способа управлять лошадьми, - философствовал отец. - То, что
называется германским способом, и старый датский способ. Когда-то я
работал в течение года у одного датского коннозаводчика в Ютландии, а
затем - год у немецкого в Гольштейне. У немца было правило: "Не давай
лошади повода считать, что у нес есть собственная воля. Если едешь мимо
водопоя, и лошадь даст понять, что ей хочется пить, хорошенько огрей ес
кнутом. Если, подъезжая к конюшне, она ускоряет ход, придержи ес или даже
развернись и поезжай в другую сторону. Хорошо вышколенный конь никогда не
подаст виду, что ему чего-то хочется."
У датчанина был другой принцип. - У каждой лошади, - говорил он, - свой
собственный норов, и нужно к нему приспособиться, если хочешь получить от
нес максимум полезной работы. Обращайтесь с ней правильно, и она скоро
научится подчинять свою волю вашей. Конь, как и человек, лучше всего
работает, когда работает с охотой.
Думаю, что немецкий способ вернее, если готовить лошадь к войне.
Вышколенный по-немецки конь бросится и на пехотный взвод, и на
артиллерийскую батарею, как бы он ни был напуган. Датский же конь может
заколебаться. Но датский способ вернее для лошадей, работающих на ферме.
Посмотри на Тони. Она готова тянуть даже более тяжслый груз, чем ей
положено, потому что ей хочется сделать то, что, как ей кажется, ты хочешь
от нес.
Маленькая Тони недолго работала в паре с Фрэнком. Веначале у нас было
небольшое недоразумение. Единственными часами у нас было солнце, и Тони
заметила, как я поглядываю на солнце в течение дня. Она вскоре решила, что
определснный взгляд на солнце означает благословенное время
распрягаться,идти на водопой и в стойло.
Получив такой знак, ей хотелось действовать немедленно и тут же бежать
через всс поле. Дотянуть плуг до конца борозды ей теперь казалось почти
невозможным, и Фрэнку приходилось тянуть ес почти насильно. Я разрешил эту
трудность, отказавшись смотреть на солнце до тех пор, пока не доходили до
конца поля. Мы с Тони проработали семь лет, и мне ни разу не пришлось
тронуть ес кнутом или кричать на нес. Но в конце концов мне пришло время
уезжать с фермы в колледж.
Хозяйствовать стали младшие братья, но это оказалось для них слишком
тяжело, и к тому же они собирались последовать за мной. Тогда отец продал
ферму и переехал в город. Пришлось продавать всс: скот, зерно и кукурузу,
инвентарь и оборудование.
Отец отдал Тони за бесценок одному англичанину по фамилии Фейевезер, у
которого в паре миль от нашей была большая ферма, где он разводил лошадей.
У него была репутация большого любителя лошадей и, казалось, у Тони могла
быть приятная жизнь в качестве верховой лошади у хозяина.
В первые же каникулы я поехал в те места, как бы для того, чтобы
навестить соседей, а на самом деле, чтобы повидать Тони. Я сразу же
направился на ферму к Фейевезеру, застал хозяина на конном дворе. Это был
грубоватый, но сердечный англичанин, с ним было очень приятно общаться.
- А, та индейская пони, которую я купил у твоего отца? Ну, она была
просто сатана. Когда я впервые тронул ес арапником, она поднялась на дыбы
и чуть не упала на спину вместе со мной. Чуть не сломала мне шею. А
брыкалась как! Как она лягалась с моим молодым жеребцом морганом! Она бы
искалечила его, если бы я не подоспел с удавкой. Я продал ес одному
голландцу в долине по фамилии не то Брюер, не то Бройер. У него ферма по
дороге на Блайберг, неподалску от реки.
Надеюсь, что она не угробила его.
У меня упало сердце, так как та долина была гиблым местом для лошадей.
Там водилась какая-то таинственная болезнь, мы ес звали "долинная
болезнь", от которой лошади погибали в течение года. Большинство фермеров
там перешло на мулов, так как мулы были невосприимчивы к этой болезни.
- Я хочу показать тебе своего моргана, - продолжал Фейевезер. - Мне
привезли его из-за границы за две тысячи долларов. Собираюсь улучшить
породу лошадей в этом районе. Здесь все жеребцы нечистокровны, с
вымышленной родословной. Вы, американцы, сильны на вымышленные
родословные, как для лошадей, так и для людей.
- И он весело захохотал.
Я посмотрел на моргана, который показался мне ничуть не лучше любого
другого коня, и при первой же возможности отправился на ферму к этому
Брюеру или Бройеру. Как только я встретился с ним, я понял, что случилось
худшее. Он встретил меня приветливо, но на лице у него были написаны
дурные вести. Он справился о здоровье отца, а затем сразу же перешсл к
делу.
- Она околела, твоя лошадка Тони. Долинная болезнь. Я старался не поить
ес из колодца. Привозил воду в бочках с реки. Но она всс-таки заразилась.
Я пробовал лечить ес, дал ей целую бутылку лекарства на ведро воды. Она
всс выпила, но это не помогло. Она так ослабла, что не могла поднять
головы с земли. Мне пришлось избавить ес от страданий. Она была прекрасной
лошадкой. Усердной. Работала всю зиму в паре с моим лучшим мулом. Возили
хворост в город. Тянула лучше мула, и я никогда не бил ес кнутом. Ей было
больно даже тогда, когда я погонял мула.
Итак, Тони умерла. Долинная болезнь. Таинственная болезнь, которая
начиналась со слепоты, прогрессировавшей всс больше и больше. Избавления
от нес не было. Мы считали, что причина ес в воде. Долина была из наносной
земли, относительно недавно намытой рекой Миссури, которая вот уже сотню
лет, а то и больше вымывала почву на берегах Дакоты и Айовы и намывала ес
на берегу Небраски. Река при этом была неразборчивой: выворачивала
деревья, скелеты бизонов, содержимое индейских кладбищ вперемешку с
грязью, намытой выше по течению. По некоторым признакам можно было
определить наносы даже из далской Монтаны. Мы считали, что часть наносов
была даже с гиблых земель в Дакоте, где почва насыщена селеном, который
растительность впитывает вместо поташа. Если пастух со стадом овец попадал
на эти гиблые земли, то вскоре шерсть у них начинала выпадать клочьями.
Иногда можно было увидеть овцу вообще без шерсти, на ней был лишь
сморщенный пергамент.
Индейцы говорили, что, если есть ягоды или турнепс на гиблых землях, то
будут выпадать волосы. Мы полагали, что, если ничтожное количество яда в
растительности приводит к таким печальным последствиям, то и вода с таким
раствором убивает лошадей.
Позднее выяснилось, что дело не в воде, а в безобидном на вид люпине,
астрагале, широко распространснном на западе. Он опьяняюще ядовит. Если
лошадь поест его, она сначала становится необычайно резвой. Но вскоре у
нес начинают подкашиваться ноги. Они подламываются, и лошадь падает. Она
лежит с закрытыми глазами, но вид у нес умиротворснный. Затем ес
охватывает страшная жажда. Она еле-еле подымается на ноги, ковыляет к
водопою и стремится выпить всс до дна. Она, вероятно, чувствует себя
несчастной, но ес гложет единственная мысль: "Как бы снова добраться до
этого удивительного корма?" И затем издыхает. Если же отведать астрагала
доводится мулу, то он становится сам не свой и решает про себя:
"Никогда больше!" Поскольку мулы не живут половой жизнью, они более
уравновешены и последовательны. Лошади же обладают воображением и
фантазируют.
Иногда я думаю, не увидела ли Тони в пучине или на небесах своего
опьянения мгновенную ослепляющую вспышку света лошадиного бессмертия? Не
представила ли она себя парящей, как Пегас, над волнистой прерией Монтаны
с мелкой травой, где ес прародитель, Эгипп, впервые увидел свет? Эгипп,
небольшой ростом, но колоссальный по потенции, в результате которой должны
были появиться на свет десять миллионов поколений лошадей, ослов и зебр,
чтобы пастись на мелких травах до окончания мира.


Подружка моя, Тони. Requiescat in pace.*



ДОЛГИЙ КРУЖНОЙ ПУТЬ


Хобарт Элберн был наконец-то доволен, глубоко удовлетворен. Он потратил
годы на то, чтобы познать секрет жизни, не стандартизированной жизни с ес
непрестанным беспокойством о сохранении и повышении ес уровня, без
каких-либо мечтаний, кроме мечты об успехе, престиже или гораздо чаще о
распоряжении избыточным богатством.
Хобарт освоил сократово искусство довольствоваться в жизни немногим и,
найдя это немногое, оставлять ум для мечтаний и размышлений.
В одном отношении он даже улучшил структуру Сократа. Как и Сократ он
довольствовался одной и той же одеждой зимой и летом. Как и Сократ мог
питаться такой пищей, которой никакой хозяин не позволит себе кормить
рабов, если не хочет, чтобы они у него разбежались. Но в отличие от
Сократа у него не было Ксантиппы, которая жаловалась бы на кислую еду или
вопила по поводу штопки одежды, которую не стала бы носить даже рабыня.
Хобарт нередко испытывал уколы купидоновых стрел, но эти раны уже
затянулись. Теперь же в почтенном возрасте тридцати лет его сердце было
запаковано в семь слосв воловьей шкуры. В его любимой песне был такой
припев:
Нет у меня жены, тревожащей мне жизнь, Нет любимой, которая может
оказаться неверной, И весь день напролст С весельеми песней Я гребу на
свосм каноэ.